Чтение онлайн

Он медленно отпустил мою руку, следы от его пальцев наливались красным, жгли больнее, чем когда-то змея. Винсент вышел, и все потеряло смысл. И вчерашний праздник, и наше слияние у камина, и ночные посиделки с Лавинией, и глупые утренние мысли. Я сжимала в руке злосчастное письмо, Арк замер рядом, как бронзовая фигура. В другое время он устроил бы по поводу задержавшейся прогулки народные пляски и собачий концерт, но сейчас даже не шевелился.

Как во сне я пригласила камеристку и попросила помочь одеться. Я знала, что больно будет потом, но сейчас была благодарна временной заморозке: что внутри — в душе, что снаружи — на улице. Арк отлучился по делам, а потом не отходил от меня ни на шаг. Ладонь чесалась, когда я поднесла ее к лицу и стянула перчатку, обнаружила, что крохотная змейка извивается, словно ее что-то выжигает изнутри. Совсем как меня. Если бы я могла, наверное, точно так же корчилась бы на снегу, но вместо этого просто шла по заснеженной дорожке парка, вдоль спящих фонтанов и скульптур, занесенных снегом узорчатых беседок.

Из-за спины раздалось громкое ржание, и я едва успела отскочить в сторону. Из-под копыт в лицо ударил вихрь искрящегося на солнце снега.

Жеребец у Терезы и впрямь был черный, как ночь: с роскошной вьющейся гривой. Сестрица Винсента восседала в седле в черной амазонке и накидке с темным мехом. Конь перебирал копытами, будто собирался прыгнуть прямо на меня, но я не отступила. Глаза, в отличие от хозяйки, у него были не злые.

Жаль, что мы с Винсентом так и не выбрались на прогулку верхом.

— Вы еще здесь? — ее голос звенел от плохо сдерживаемого гнева.

— А где мне следует быть? — голос сорвался.

— Вы настолько бесстыжи, что умудряетесь вести переписку с любовником на глазах моего брата, а вас еще не вышвырнули прочь? Кажется, вы не лгали насчет Ее Величества.

То ли сегодня был день откровений, то ли у меня просто случилось внезапное прозрение по поводу всех и вся.

— Это вы распечатали письмо? — поинтересовалась я на удивление спокойно. — И отнесли его Винсенту?

— Вы поразительно прозорливы.

Говорить, когда на тебя смотрят сверху вниз, как-то неприятно. Хотя не все ли мне равно.

— За что вы меня так ненавидите, леди Тереза?

— За то, что вы причинили боль моему брату, — ее перекосило от гнева.

— В таком случае будьте к себе добрее. Сегодня вы меня в этом переплюнули.

Я не видела ее лица, потому что развернулась и непривычно быстрым шагом пошла, почти побежала к замку. Дог потрусил за мной, поджимая лапы: мороз пощипывал его подушечки не меньше, чем мои щеки. Решение зрело всю дорогу, которую я пролетела в считанные минуты. Я поеду к отцу и поговорю с ним, если понадобится, выслушаю все что он обо мне думает, но не уйду, пока не буду уверена в том, что он невиновен. Я должна знать, что моя семья не имеет никакого отношения к тому, что творится в Мортенхэйме. Я должна разобраться во всем сама, чтобы суметь защищаться, когда Винсент придет ко мне в следующий раз. Чтобы никогда больше не позволить ему ударить так больно.

Я быстро написала Лавинии записку с просьбой позаботиться об Арке, пока меня не будет, собрала в сумку все свои драгоценности и письмо от Рина, переоделась, ненадолго забежала на кухню, а затем направилась в конюшню. Здесь было немногим теплее, чем на улице, от поилок поднимался пар, пахло сеном и навозом. Меня встретили довольно любезно — видимо, де Мортен еще не всем сообщил, что эту особу выпускать нельзя.

Молодой конюх Ильм, невысокий рыжий парень, вывел из стойла красивую лошадь — гнедую, с медными переливами в коричневой блестящей шерсти. Кобылка пугливо пряла ушами, но когда я вручила ей яблоко на раскрытой ладони, успокоилась и даже позволила погладить себя по морде. Имя у нее было под стать масти и характеру — мягкое, звучное, теплое: Шоколадка.

Ильм помог мне сесть, пожелал удачной прогулки, а я пришпорила лошадь и через несколько секунд мы уже летели сквозь обжигающий свежестью мороз. Дыхание перехватывало, иногда казалось, что с каждым вдохом я глотаю искрящийся ледяной воздух, дорога предстояла не самая близкая — пять с половиной часов в лютый холод, но отступать и сдаваться я не собиралась. Моя жизнь больше никогда не будет зависеть от прихотей и настроения де Мортена. Никогда.

Над нами раскинулось бескрайнее звездное небо, и даже звезды сейчас мерцали лишь холодом. Лошадь пряла ушами и недовольно перетаптывалась с ноги на ногу, от ее дыхания шел пар. Шоколадке явно не терпелось в теплое стойло, попить свежей воды и пожевать сена, да и я была бы не прочь оказаться под теплым одеялом. Мороз обжигал щеки, руки и ноги еще по пути превратились в сосульки, несмотря на перчатки и утепленные сапожки, а я все стояла перед выщербленными временем прямоугольными колоннами, не решаясь толкнуть тяжелые кованые ворота и войти. Волнительно возвращаться в дом, где прошло твое детство и в котором ты не была несколько лет. Волнительно и немного страшно. По сравнению с Мортенхэймом усадьба отца была крохотной, но места роднее я не знала.

Двухэтажный дом с треугольной покатой крышей окружал сад — летом цветущий, наполненный трелями птиц. На зиму он застыл, погруженный в безмолвие снега и укутанный под его густым пологом. Все здесь говорило о запустении и упадке: от живой изгороди, которая в это время года превращалась в сплетение обвивающих забор гибких ветвей, остались одни лоскутки. Вместо нее решетке пустила завитки ржавчина. Не таким я помнила это место, но что теперь с моих воспоминаний?

Отодвинуть створку ворот оказалось не так и легко: она поддалась неохотно, с надсадным скрежетом, словно поднимающийся из кресла старик, зашедшийся в кашле. Тотчас из глубины сада выскочила собака — небольшая, светло — рыжая, раза в два меньше Арка, и залилась оглушительным лаем. Шоколадка испуганно заржала и рванулась назад, но я удержала ее. Тут же хлопнула дверь, чьи-то шаги отозвались скрипом снега, а потом хриплый голос отца разорвал звенящую морозную ночь:

— Кого там еще несет на ночь глядя?!

Передо мной возник мужчина неопределенного возраста, в одной руке он сжимал фонарь, в другой — ружье. Каштановые волосы поглотила седина, глубокие морщины вспахали лицо, как плуг землю. Только глаза мне были знакомы: серые, с прищуром, угрюмо глядевшие на меня из-под заросших кустистых бровей. Глаза отца — словно отражение моих.

— Дон, тихо! — прикрикнул он на пса. — Заблудились, миледи?

То ли света фонаря оказалось недостаточно, то ли он меня просто не узнал. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, только слышала, как сердце бьется о ребра. Родительский дом всегда оставался для меня маяком — недосягаемым, но от этого не менее ярким, я помнила легкий запах корицы и ванили, который тянулся с кухни, мамины портреты, что даже после появления Глории остались на своих местах, мои разговоры с отцом — в те дни, когда он не был занят, я залезала к нему на колени и просила рассказать мне о ней. И он рассказывал — о том, как впервые увидел ее: рыжую веселую девушку, рядом с которой расцветал душой. Я узнавала ее через папины рассказы да через дневники, которые передала мне бабушка. Я никогда не видела маму, но она жила рядом со мной, в этом доме, в нашем с отцом сердцах. В доме, который сейчас взирал на меня черными глазницами окон, точно так же на меня смотрел отец.

Я шагнула вперед, ближе к нему, еле слышно прошептала:

— Папа… это я.

Сначала он отшатнулся, словно мой голос показался ему вестником с того света, а потом поднял фонарь повыше, вглядываясь в лицо. Я зажмурилась, но лишь на миг, чтобы открыв глаза, встретить полный неверия и ненависти взгляд. На скулах отца заходили желваки.

— Точно, это ты! Змея!

В лицо мне ударил кислый запах перегара, когда отец сорвался на крик.

— Да как ты вообще посмела заявиться сюда, после того, что сделала?!

Я невольно шарахнулась назад, а он наступал на меня. Собака вновь зашлась истеричным лаем.

— Папа, я приехала, чтобы помочь!

— Помочь?! — он остановился, а потом расхохотался — хрипло, громко. — Сначала ты лишаешь нас всего, а потом заявляешься, чтобы помочь?!

Всевидящий, сколько еще мне будут припоминать тот поступок? Я за него уже расплатилась с лихвой! И в прошлом, и в настоящем.

— Папа, я правда хочу помочь. Давай пройдем в дом…

— Ноги твоей не будет в моем доме, — прошипел он, — пока я жив — никогда!