Заколдованный круг
Шрифт:
Таково хозяйство дома Корпела, на лавке которого лежит Патэ Тэйкка в воскресный весенний день. Когда он пришел сюда, смертельно усталый и голодный, хозяин прочитал ему длинную проповедь и учинил допрос, которых не вынес бы сытый и отдохнувший человек.
— А вы не из тех, кто хочет переделать мир? Не из коммунистов? Тех я не кормлю!
— В данном случае я больше верю в хлеб и рыбу.
Хорошо, что он не стал выкладывать свои ночные размышления о коллективном производстве. В противном случае ему пришлось бы продолжить лыжный поход, который мог бы стать для него последним.
Впоследствии Патэ Тэйкка узнал, что под словами «коммунист» и «социалист» хозяин понимал почти то же, что и под словами вор, убийца, поджигатель церквей и вешатель попов. Его старший сын погиб во время мятежа[6], и хозяин говорил, что социализм повинен и в этой смерти.
— Не скажу, чтобы я был очень уж угодный богу человек. Скажу только, что бог не всегда бывает слишком милостив к своим нахлебникам. Было время, работники задирали нос. Еще недавно они не очень-то охотно нанимались к хозяевам: плати больше, а работы давай поменьше. Вот и мне пришлось взять одного явного социалиста. Он роптал Даже на еду (на чистейший хлеб!), сделал служанке ребенка, распевал песенки, что-де трудовой народ живет в нищете, — и смотал удочки…
Хозяин казался Патэ Тэйкке нехитрым творением природы, быком, олицетворением самых прямолинейных понятий. Для него не существовало никаких противоречий и сомнений. Он видел все в удивительно ясном свете. Ему никогда не пришла бы мысль, что к вещи можно подойти и с другой, оборотной стороны. Но у него нашлась работа даже в то время, когда ее не было нигде. Однажды Патэ Тэйкка слышал, как, отмеряя муку торпарю, он приговаривал: «Да окажется помощь нуждающемуся, так говорится в библии. Только бедный должен быть покорным и не мечтать о каких-то там фокус-покусах, которые сделали бы их всех богатыми…»
Да, хозяин Корпела походил на безрогого, твердолобого быка. Его представления были во многом такие же, как у быка. Если быку показать красную тряпицу, он рассвирепеет, а хозяина Корпела наверняка хватит удар, если ему рассказать об идее коллективного производства. Единственное, что его сдерживало, — это бог и душа, как кольцо в ноздрях и цепь для привязи. Душа… Патэ Тэйкка вспомнил историю о прежнем хозяине дома, отце нынешнего хозяина, и его душе. Ему рассказал ее человек, всю жизнь батрачивший в этом доме.
В те времена в крестьянах жил еще этакий дух первобытного коммунизма, в том смысле, что они не вполне признавали частную собственность на леса. Они не считали преступлением рубить деревья, где попало, ибо дерево — творение рук божьих. Тогдашний хозяин начал строить этот дом из бревен, нарубленных в государственном лесу, хотя своего леса было хоть завались. Его вызвали в суд, хотя прямых улик не было. В доказательство своей невиновности хозяин должен был присягнуть перед богом, и он присягнул. Когда после этого ему случалось поссориться с женой, она кричала:
— Молчи! Посмотри на стены! Вот она твоя душа…
— Ну и пусть! Благодари бога, что у твоего мужа такая объемистая душа…
Объемистая душа покойного хозяина все еще согревала его потомство. Вот и теперь к ней прикасается легкая нога дочери хозяина, которая, покачивая бедрами, ступает по солнечным ромбам на полу. Красивая девушка! Патэ Тэйкка закинул ей словечко, но в ответ она только высокомерно усмехнулась. Ей ли точить лясы с каким-то бездомным бродягой, который! только благодаря их хлебу вырвался из пасти голодной смерти. Но Патэ Тэйкка заметил, что весенний ветерок и синева далеких гор волнуют кровь девушки. Она не чувствовала себя счастливой на этом одиноком хуторе. Она куда-то стремилась, хотела учиться, но ей стоило труда вырваться даже на одну зиму в народное училище. Отец считал, что женщина, в конечном счете, создана рожать детей. Неужели теперь даже этому нужно учиться в школе, тратить деньги на обучение? Навозные вилы, коровье вымя, чистка глиняных поилок — занятие намного интерес нее и полезнее, чем все эти пустые учения.
Есть у хозяина и сын, тоже напоминающий твердолобого быка, тоже серьезный, точно идол. Ему нетерпится стать хозяином, владельцем. В его словах часто проскальзывает мысль, что старому хозяину пора бы устраниться, исчезнуть, перейти на даровой хлеб. Сын хочет жениться и все-таки не женится: он считает, что прежде всего нужно иметь дом, хозяйство, если не это, то какое-нибудь другое. А старый хозяин придерживается мнения, что в доме Корпела места хватит и для невестки. Он здесь хозяин и останется им до тех пор, пока сможет шевелить хоть одним пальцем. Он не позволит растаскивать свое добро при жизни, но и в могилу его не заберет. Ждите! А потом живите, как хотите.
Сын предлагал продать этот дом в глуши и перебраться поближе к людям. А хозяин утверждает, что До неба отсюда так же высоко, как и в любом другом месте. Если сын думает, что где-то жизнь лучше, чем здесь, то пусть себе отправляется туда. Никто его не держит.
Да, парень уже делал попытку уйти из дому. Одно лето он был штрейкбрехером во время забастовки портовых рабочих. Он рассказывает об этом, как о подвиге: портовые рабочие якобы по указанию русских хотели сорвать экспорт леса, а он вместе с другими спас положение. За эту поездку парень узнал вкус водки, в нем пробудилась жажда жизни и путешествий. Его уже не удовлетворяло однообразное прозябание в глуши, в доме, где он не чувствовал себя хозяином. С большим трудом сыну удалось выклянчить у отца деньги, чтобы уехать в Канаду. Но через год он вернулся. Уехав, он избавился от однообразия жизни в глухомани и от сердитых взглядов отца, но в то же время остался без привычной работы, ясных указаний и накрытого обеденного стола. Он оказался ни на что не способным. Ему даже пришлось голодным торчать в очереди за бесплатной похлебкой. Научился ли этот человек понимать положение рабочего класса? Но разве бык может что-либо понять? Кроме того, от рабочих его отделяла пропасть: он был штрейкбрехером и наследником своего отца, который владел тысячью гектаров леса. Хутор Корпела на высокой горе оставался его прибежищем. Отец выслал сыну денег на дорогу, и он снова увидел родной дом и взгляд отца. Стоило ему теперь заикнуться о своих мечтаниях, как старый хозяин прерывал его:
— Ты уже побывал в земле обетованной! Эта прогулка обошлась мне в двадцать тысяч…
Но в парне жило большое желание стать хозяином. Видно, где-то в глубине души он начал сознавать, что без усадьбы Корпела грош ему цена. Однако причину своей неудачной поездки в Канаду он объяснял иначе: мол, финские коммунисты там совсем распоясались и не дают житья настоящим людям.
Патэ Тэйкка жил в доме Корпела уже несколько недель. Он ездил на лошади, работал с топором и лопатой. Получит ли он за свой труд что-нибудь, кроме еды и постели, — этот вопрос пока оставался открытым.
Вот уже и лето. Луга и пашни вокруг высокой горы и по ее склонам раскинулись большим зеленым ковром, расписанным грядами серого камня. Эти гряды точно памятники-монументы героическому труду и поту прежних поколений.
Патэ Тэйкка и хозяйская дочка сидят на траве под рябиной и болтают о том, о сем. Сердце этой девицы оказалось вовсе не стальным, и, чтобы растопить его, не потребовалось жаркого пламени горна. Она уже снизошла до разговоров с Патэ Тэйккой. Вокруг лесные просторы, необъятная синева небес, а на самом хуторе жизнь идет точно в глубокой тесной маслобойке: волей-неволей приходится общаться, и люди становятся знакомыми. И что из того, что Патэ Тэйкка забрел к ним, как голодный пес. Все-таки он человек новый, незнакомый, о котором можно воображать что угодно. Тем более, что ничего другого, более интересного, все равно не предвидится.
Небесный купол по-праздничному синий и высокий, каким он может быть только в самое прекрасное летнее воскресенье. Ласково дует ветерок. И так приятно видеть рядом девушку в цветистом платье. Все это словно по тайному сговору навевает мысль, что мир прекрасен и жить хорошо. Жить? Разве это жизнь? Нет, для него, Патэ Тэйкки, это не жизнь. Настоящая жизнь, словно могучая река, бурлит где-то далеко отсюда. А он испугался ее кипения, выполз на берег, забился в укромное местечко, где и сидит теперь, как пугливый зверек.