Заколдованный круг
Шрифт:
В ПУТИ
Солнце не умерло. В один прекрасный день из-за сопки выглянул краешек пылающего диска и снова пропал. Но на следующий день солнце взошло над долиной реки уже полностью. Казалось, в полярной ночи образовалась светлая трещина, которая неуклонно и быстро расширялась.
Так шло время. Они трудились в своих ледяных колодцах. На реке Патэ Тэйкка был во власти золотой лихорадки, а в бревенчатой избушке его охватывала тоска по жизни, по людям. Приближалась весна. Снежный наст затвердел и слепил глаза. Солнце растопило ледяные колодцы и наполнило их водой. Съестные припасы кончились, и они добрались на лыжах до лапландского поселения, намереваясь вернуться в горы на лодке, как только вскроется река.
Вынужденное безделье. Сколько воспоминаний нахлынуло на Патэ Тэйкку, когда белый, могучий, царственно величественный фронт зимы дрогнул и стал рушиться. Снега садились ежедневно на целый фут, вечера были синие, желтоватые, блеклые и прохладные. Телефонные провода пели на ветру. Хорошо сидеть в гостинице за столом, покрытым нарядной скатертью, пробегать глазами по высоким буквам газетных заголовков, любоваться официанткой в шелковых чулках и изящных туфельках. Патэ Тэйкка уже почти забыл, что на свете есть такие существа: округлые, мягкие, легкие…
Но магистр Раунио раньше заметил это и не терял времени. Судя по всему, они с этой девушкой проводили долгие голубые вечера во взаимном удовольствии. Он был полон энергии и хорошего настроения. Его борода чистая, аккуратно расчесанная, красовалась пышно и гордо, как хвост глухаря на весеннем току.
На шоссе появились первые проталины. Дорога начала манить Патэ Тэйкку. Ее изгибы влекли к себе. Она была словно девушка-официантка с муравьиной талией. И неизвестно, что она подаст на своем подносе. Возможно, для него она приготовила только страдания, голод и усталость… Но теперь Патэ Тэйкка знал, что он больше не вернется в горы. Правда, эти горы выглядели так, словно что-то таили в своем чреве и вот-вот должны были разродиться: казалось, они сулят золото, богатство. Там вдоволь еды, работы и тишины, но нет покоя. Бурая дорога звала настойчивее. Она опять казалась ему дорогой жизни.
В этом он признался своему товарищу, когда они сидели на крыльце гостиницы. Солнце опускалось за горы, и тучи на западе алели вызывающе, как знамена восстания.
— Я догадался об этом, — сказал Раунио. — Ты уже давно казался беспокойным. В тебе слышалось глухое брожение. Что поделаешь! Раз надо, так надо. Ты возвращаешься как блудный! сын к своему отцу…
— Но если ты останешься в горах, с моей стороны это будет предательством. Ведь ты пропадешь один?
— Не беспокойся обо мне. Каждый из нас живет сам по себе. Думаю взять теперь с собой женщину. Какой же рай без Евы.
— Смотри, как бы Ева опять не стала причиной изгнания из рая.
— А если для тебя не заколют никакого телка, если тебя не примут в круг пирующих, — приходи обратно сюда, в лоно природы, в лоно отца Авраама…
— Это приятно слышать. Искусство ведения войны, кажется, включает в себя и подготовку путей отступления.
Они замолчали и уставились в прохладный блеклый вечер.
Утром Раунио сказал, что ему тоже нужно съездить на юг, устроить кое-какие дела.
В тот день уходила машина, первая машина после долгой зимы, закрывавшей все перевалы и затруднявшей сообщения. Ей предстояло пробиться через горы на большую землю. Это был грузовик местного торговца. Шофер и сам торговец сели в кабину. Раунио, Патэ Тэйкка и еще какой-то худой яткя со страдальческим лицом расположились в кузове.
Мотор заработал и колеса завертелись. Патэ Тэйкка увидел, как борода Раунио взметнулась на ветру. Сколько он знает этого человека? Неужели только неполный год? Но время — понятие относительное. Сказать только, что ты провел в горах год с этим бородачом, значит не сказать ничего. А сколько он услышал от этой бороды такого, что заставило его задуматься? Раунио был то могучее дерево, на стволе которого он, Патэ Тэйкка, держался долгое время подобно плющу или наросту. Теперь они расстаются.
Было как-то по-детски грустно и в то же время досадно: вот человек, который сумел что-то тебе дать, ничего не требуя взамен.
Машину трясло и качало. Пассажиров, сидевших на покрытом брезентом грузе, то и дело бросало друг на друга. Тощий потрепанный яткя подкрепился в пивнушке. Вид у него был не из лучших. Он говорил без умолку, не ожидая ответа. Патэ Тэйкка слышал только отрывки из его речи.
— Нынче гаечки закручены намертво… Нашему брату никогда легко не приходилось, а теперь белый свет, как огнем занялся…
Он отправился искать счастья на Ледовитый океан, за границу, в Финмаркен. И там ему не понравилось.
— Невесело живут там, у Ледовитого океана. И язык какой-то деревянный! Люди гордые, хотя сами ужасно бедны. Живут в землянках, а мнят о себе черт знает что. Но это их утопия! Эти финны, финские работяги все вынесли, все выстрадали, населив этот край земли… И я решил, что лучше держаться по эту сторону границы. Пусть здесь и несладко, но зато язык один, нравы одни, водка одна, нужда одна и голод общий… Дураки наши предки: пришли в эти бесплодные края с богатых земель востока. Надо было тогда быть патриотами и сказать себе, что лучше умереть с оружием в руках, чем идти в Финляндию кору есть. Теперь, когда им досталась никому не нужная земля, они забряцали оружием… Мы, дескать, народ свободный, независимый, а иностранные финансисты тянут из нас по долговым обязательствам последние соки… Вот о России говорят разное. Да только я уже стар, силенок маловато. Не мне уже решаться…
Патэ Тэйкка словно очнулся. Он долго прожил в пустыне, и только вчера заметил по газетам, что началось какое-то переселение в Россию, на восток, откуда некогда финны и пришли. Значит: акции той непонятной, загадочной страны и ее системы возросли. Во всяком случае в глазах таких как он… В самом деле — это единственное знамя, единственный путь и для него… Новый мир, новая жизнь! Если уж ничего другого, так работа и хлеб… Если не больше, так надежда, и немалая — новый строй!
Как сквозь сон Патэ Тэйкка услышал голос ятки, который спрашивал у магистра, чем они здесь занимались.
— Пытались настрогать золота деревянным ножом, вон там, в горах.
— Ну, ну. И как — ничего не вышло? Ясно! Да, у нашего брата инструмент всегда оказывается деревянным да берестяным. Я тоже здесь уже тридцать лет…
Машину затрясло на ухабах. Разговор на минуту прервался.
— Тридцать лет в Заполярье, на юге даже не бывал. Так уж получилось! Остался здесь и застрял…
Начали подниматься на безлесную гору. На дороге местами были лужи, слякоть и снег. Машина шла с трудом. По обочинам виднелись полуразвалившиеся бревенчатые избушки и землянки — жилища строителей дороги.
— Я тоже строил эту дорогу, вот здесь, через эту гору, — слышался голос ятки. — Вон в той халупе и жили с ребятами… А Хеймо Кутила в этой самой избушке в одну ночь спустил тридцать тысяч. Тогда деньги были бешеные, особливо в ту зиму… У Хеймо как-то упала на пол монета в двадцать пять пенни. Он поджег десятку и стал искать мелкую монету. Забава!..
Иногда машина застревала в остатках сугробов. Приходилось браться за лопаты, а потом толкать машину. Кое-как продвигались вперед. Это была первая машина, которая в ту весну шла через горы, и пассажиры шли за ней, как почетный эскорт.