Чтение онлайн

– Может, я смогу помочь.

– Нет. Не надо. Просто уходи. Ты не видел семью и всяких кузенов много лет. Хочешь умереть без свиданки?

– Ты моя семья.

– Ага. Потому и хочу, чтобы ты уехал. Орбек, прошу.
– Кулаки разжимаются, голова повисла сильнее.
– Прошу. Кто-то, кого я люблю, должен выжить.

Несуществование не имеет длительности, и когда Дункан Майклсон открывает глаза, время не прошло.

Его сын - человек, отказавшийся быть его сыном - стоит над ним силуэтом на фоне бесформенного неба, столь синего, что кажется твердым: протяни руку и коснись.

Между ним и человеком, похожим на сына, торчит простой черный клинок с простой гардой и просоленной кожей рукояти.

Клинок и гарда и рукоять меча, которым не-сын пронзил ему грудь, пришпилили его к камню, он так и лежит, словно насекомое на музейной доске.

– Больно?
– Тон равнодушен, а взгляд - нет.

– Какая разница, если да?

– Может, и найдется.

Дункан медлит, проверяя с привычным тщанием, насколько ему больно.
– Чувствую, как грудина скребет по стали с каждым вздохом. Чертовски уверен, мне должно быть больно.

– Ага.

– Но скорее это холод. Помню - смотрел в кубике твои Приключения - как холоден меч, когда вонзается в грудь. Но тут другое. Словно он сам сделан из холода.

– Сделан из холода? Хм. Полагаю, это вполне верно.

Он садится в снег рядом с Дунканом.
– Понимаешь, что происходит? Что это за место и что ты здесь делаешь?

Дункан хмуро смотрит на эфес черного меча. Ощущая биение рассеченного сердца о металл.
– Ну, вполне уверен, это не Канзас.

– Я забыл упомянуть, как устал от этой чертовой шутки?

– Так сам не произноси ее слишком часто.
– Дункан пожимает плечами.
– Подозреваю, это некий вид шаманского сонного транса или путешествия. Хотя я ведь не смогу путешествовать, пока кто-нибудь не вынет меч из груди.

– В том вся идея.

– Что это за меч?

– Метафора.

– Уже сообразил. Метафора чего?

– Другого меча.

– О, да ладно.

– Эй, я ведь не выдумал это говно. Что есть, то есть. Само. Как и всё иное.

– Тот второй меч, - говорит Дункан терпеливо, - тоже метафора?

– Раз спросил... да.

– Метафора чего?

Кейн говорит: - Меня.

– Прости?

– Не знаю за что.

– Нет, я... я о том, что меч - метафора тебя?

– Иногда наоборот.

– Ты ведь понимаешь, на каком языке говорить. Верно?

– Ты поразишься, если узнаешь, что я еще понимаю.

– Видишь? Снова. Пользуешься словами, но не придаешь им достаточно специфического смысла. Значения. Сколько раз я должен твердить? Что есть слова, если они оторваны от значений?

Кейн пожимает плечами.
– Музыка.

Дункан открывает рот для язвительного ответа, но закрывает.
– Вот эту шутку стоит запомнить.

– Ты сам сказал: мы уже вели этот разговор. И ты, и я.
– Он подтягивает ноги к груди, обнимает колени руками.
– Мой отец сказал как-то, что метафора достаточно могущественная делает себя истиной.

Дункан кивает: - Помню. Ты спросил о слепом боге, когда был арестован социальной полицией. А потом арестовали меня.

– После ареста... ну, скажем так, случилось много дряни. Больше, чем я могу рассказать. Случившееся открыло мне многое насчет слепого бога и самого себя, и некоторое время я верил, будто разгреб дерьмо. И многое понял. Кто я, и как работает вселенная. В чем смысл всего. Типа. Не только мой. Шенны. Веры.

– Как Вера? В порядке? Удалось вырвать ее у Эвери Шенкс?

– Ты знаешь о Вере и Шенкс?

– Это прошло в сети, когда тебя взяли. Она в порядке?

– Почти. Смерть Шенны ее сильно ранила, а что было потом - ранило еще сильнее. Но она многое взяла от матери. Никто не понимал, как сильна Шенна. Даже я.

– А Тан'элКот? Чудесный разум, отличный оппонент в дискуссиях. Всё сидит в Кунсткамере?

– Он мертв.

Тупой холодящий шок пронзает его, вялый и низкий, будто всплеск в луже слизи. Шенна и Тан'элКот? Сразу? Он старается вообразить, чем это стоило ему - но замечает жестокую улыбку, с которой Кейн отвернулся к краю утеса - и новое потрясение охватывает его, еще чернее и холоднее.

– Это ты, - произносит он медленно.
– Ты убил его.

– Тот метафорический меч, о котором мы говорим? Я разрубил его пополам, потом вонзил в лицо.

– Хэри, мне так...

Кейн обращает на него черный, блестящий взор, и слова замерзают в горле.
– Хэри тоже умер. После Шенны. Перед Тан'элКотом. И, прежде чем спросишь - да. Я и его убил.

– Да. Кейн, значит. Понимаю.

– Куда тебе.

Дункан поднимает руку и касается клинка, торчащего из груди. Даже не острый.
– Ты убил Тан'элКота им? Да?

– Метафорически.

– Ты сказал, Шенна...

– Да. Тем же клинком. Тем же, которым меня искалечил Берн.

– Косаллом?

– Косалл был конкретным мечом. Да. Но это детали. Важна лишь метафора.

– Которая есть ты.

– Верно. Слушай, здесь будут вершиться странные дела.

– Сказал человек, проткнувший мне грудь тяжкой сталью и усевшийся рядом для дружеской беседы.

– Угу, ага. Еще страннее. Слушай, ты помнишь, что встречал меня раньше? Не Хэри, даже не Кейна? Меня. В таком возрасте. Со шрамами. Лет сорок назад.

Дункан хмурится.
– Не то чтобы. Не дашь намек более точный?

– В день смерти мамы.

Это ранит его сильнее, чем мог бы меч, даже вовсе не метафорический. Боль сильнее, чем он может вспомнить за всю жизнь. Глаза смыкаются.
– Нет. Я не... мало что помню о том дне.

– Окей. Вот в чем штука: я помню, как встретил себя. В клинике для рабочих. Какой-то старикан сел рядом и заговорил - и он был тот же, как я сейчас. Или казался таким, как я. И мой отец чуть не подрался с ним на кулаках.