Чтение онлайн

– Почему вы смолчали, уважаемый Бачана!
– повысил голос отец Иорам.

– Потому, уважаемый Иорам, что до этого я не раз и не два давал рекомендации и свой голос обезьянам почище той...
– Бачана умолк.

– И больше вы не встречались?
– спросил, успокоившись, отец Иорам.

– Как же! Она стала членом Союза писателей, даже подружилась со мной. Выпивая за мое здоровье, иначе, как своим отцом, меня не называла... А потом, когда мою кандидатуру выставили для избрания в депутаты, специально пошла, оказывается, к секретарю райкома и благодарила его.

– Не сводите меня с ума!

– Точно. Прошла, оказывается, к секретарю и говорит: "От имени грузинских писателей, читательской общественности, сотрудников редакции газеты нашего дорогого Бачаны Рамишвили и его многочисленных друзей я хочу выразить вам, уважаемый Николай Петрович, сердечную благодарность за оказанное ему столь высокое доверие. Только такой принципиальный, смелый и благородный коммунист, каким являетесь вы, может судить о Бачане Рамишвили исключительно по его личным человеческим качествам, не обращая внимания на его прошлое..."

"Какое прошлое?" - спросил, оказывается, удивленный секретарь райкома.

"Да ничего особенного! Просто приятно видеть, что вы не обращаете внимания на незначительные факты, например, на то, что родители Рамишвили в свое время были репрессированы, что сам он в молодости тоже сидел некоторое время... по недоразумению, конечно... Но, сами понимаете, анкета есть анкета... Или, скажем, на то, что недавно в редактируемой Рамишвили газете вместо слова "большевики" было написано "меньшевики"... Да, в этом-то и заключается ваша человечность, ваша принципиальность!.. Закрыть глаза на подобные факты, оказать столь высокое доверие пока еще совершенно молодому и, в общем-то, недостаточно заслуженному человеку, пойти, так сказать, на риск - на это способен только такой многоопытный и принципиальный руководитель, каким мы знаем вас, уважаемый Николай Петрович, и у меня не хватает слов, чтобы по достоинству поблагодарить вас. Спасибо и еще раз спасибо вам!" - вот что сказала обезьяна секретарю райкома...
– закончил Бачана свой рассказ.

– Где же теперь она?
– спросил отец Иорам, с трудом ворочая пересохшим языком.

– Не знаю... Не исключено, что завтра придет навестить меня...

13

До того, как вынести на бюро райкома вопрос о приеме Бачаны кандидатом в члены партии, его пригласили в райком на собеседование.

Бачана вошел в парткабинет, поклонился сидевшим за длинным столом трем мужчинам и сел в конце стола.

– Товарищ Рамишвили, наша сегодняшняя беседа носит формальный характер. Цель ее одна: партия должна хорошо знать, кого она принимает в свои ряды. Поэтому, если вы не возражаете, мы зададим вам несколько вопросов. Может, и у вас будут вопросы к нам, - сказал один из мужчин, сидевший за столом справа, перед которым лежало личное дело Бачаны.

– Пожалуйста, пожалуйста, как полагается, - ответил Бачана и почувствовал, как у него учащенно забилось сердце. Эта беседа походила на экзамен, с той, однако, разницей, что экзаменаторы могли задать вопрос по любому предмету.

– Прежде всего познакомимся. Мы - старые большевики. Меня зовут Александр, фамилия моя Иорданишвили, - представился мужчина, начавший беседу.
– А это мои друзья: Вано Бандзеладзе и Давид Манагадзе.

– Очень приятно, здравствуйте!
– Бачана привстал.

– Садитесь, пожалуйста!
– Голос у Иорданишвили был низкий, густой, лицо в оспинках, нос горбатый, глаза карие.
– Меня вот что интересует: почему вы до сих пор не вступали в партию?

Бачана ждал этого вопроса, и у него был готов шаблонный ответ: мол, не считал себя достаточно подготовленным для столь высокой миссии, а теперь, когда основательно овладел... и так далее... Но ответил он иначе:

– До сих пор меня не принимали!

– Почему?
– спросил Бандзеладзе, мужчина с красноватым лицом, плоским носом и небольшими подвижными глазами. Бачана никак не смог определить их цвет.

– У меня все сказано в заявлении...

Иорданишвили раскрыл личное дело, пробежал глазами заявление Бачаны, но ничего не сказал.

– Родители у меня были репрессированы...
– добавил Бачана.

– Сейчас они реабилитированы, - сказал Иорданишвили, взглянув на своих друзей.

– Как же вас приняли в комсомол?
– поинтересовался Манагадзе, повернув к Бачане огромную волосатую, словно у кавказской овчарки, голову и взглянув на него очень добрыми, внимательными глазами.

– Я скрыл, что родители мои арестованы...

Его собеседники удивленно переглянулись.

– Да, но... Разве об этом в школе не знали?
– спросил Манагадзе.

– Знали. И секретарь комитета комсомола знал.

– И он смолчал?

– Да.

– Почему?

– Он был моим хорошим другом... Это были тяжелые годы войны... Тогда так просто, для показа, в комсомол не вступали... Об этом знал мой друг...

– А кто еще?

– Знали все... Кроме райкома.

– И никто не проговорился?

– Да, никто не проговорился!
– ответил за Бачану Иорданишвили и отложил в сторону его личное дело.

– А как вы думаете, приняли бы вас в комсомол, зная, что вы сын репрессированных родителей?

– Нет, не приняли бы!

Наступило молчание.

– Скажите, - начал Бандзеладзе, - было ли и осталось ли у вас чувство обиды за родителей?

Бачана знал, что он должен ответить отрицательно, - дескать, что вы, о какой обиде вы говорите! Но он предпочел сказать правду.

– Было!
– И задрожавшей рукой достал из коробки папироску.

– Дайте, пожалуйста, и мне!
– протянул руку не менее взволнованный Манагадзе. Бачана передал ему коробку с папиросами и спички.

– А потом как?.. Прошла эта обида или?..
– спросил Бандзеладзе, доставая папироску из коробки.

– Прошла... Но потом, спустя много лет, вновь появилась.
– Бачана закурил.

– Когда же это?

– После реабилитации... После реабилитации родителей я вместо радости почувствовал горькую обиду...
– Бачана загасил папироску и тут же закурил новую.
– Потому что все эти годы мы незаслуженно терпели столько горя, унижения и лишений...

– Где теперь ваши родители?
– спросил Иорданишвили.

– Их нет...

– И с каким чувством вы сейчас вступаете в партию?
– спросил Бандзеладзе.

Бачана задумался. Бандзеладзе нервно жевал папироску. Молчание затянулось. Наконец Бачана заговорил:

– Я знаю, история полна парадоксов... Людям свойственно ошибаться вольно или невольно... Затем они исправляют свои ошибки - одни раньше, другие позже. Некоторые уходят из жизни, оставаясь искренне уверенными в правильности всего ими содеянного. Их ошибки придется исправлять будущим поколениям... Люди, причинившие мне боль, ответили сполна, их, собственно, уже и нет... Теперь к правлению приходит мое поколение, приходят мои ровесники. И я не имею права на мщение. Наоборот, я обязан стать рядом с ними хотя бы для того, чтобы не допустить повторения подобных ошибок. Тем более что я верю в их дело, считаю его своим собственным делом... И еще одно главное: писатель не вправе быть субъективным! Если писатель потерял чувство объективности, грош цена всему его творчеству!