Законы прикладной эвтаназии
Шрифт:
Но она будет жить. Долго и даже, возможно, счастливо. В её жизни не будет боли. У неё снова отрастут волосы, она наберёт вес и станет красавицей. И никто не будет знать, что у неё внутри. Может, она даже выйдет замуж – опять же, зависит от мастерства врачей.
Шприц с сакситоксином. Предумышленное убийство заведомо беспомощного человека.
«Понимаешь, Лёша? Ты ошибся с ней. Но её спасли, слава богу. Предположим, ты не ошибся с Маркеевым. А скольких ты убил, Лёша? Пять? Десять человек? Ты уверен, что был прав?»
Морозов не может говорить. Его руки трясутся так, что впору вызывать врача. Впрочем, врач и так здесь.
«Ты не спаситель, Лёша. Ты – убийца. Такой же, каким был Чикатило. Только он убивал, потому что у него были не все дома. А ты убивал, потому что был слишком разумным, слишком рассудительным».
Ты прав, прав, Коля, молчи, прошу тебя, не говори ничего, мне и так больно, мне страшно, мне противно, дайте мне шнур, верёвку, я повешусь прямо сейчас, на этой самой решётке, на углу стола, на спинке стула.
Они молчат оба, потому что всё сказано. Потому что приговор один: виновен. Виновен перед людьми, а теперь, в свете открывшихся обстоятельств, – виновен перед самим собой.
«У меня есть для тебя ещё один документ», – говорит Чашников.
«Какой?»
Это уже безразлично. Никакой документ не спасёт от самого себя.
Чашников достаёт ещё один сложенный вчетверо лист бумаги.
«Аккуратно разверни и прочти».
Морозов разворачивает бумагу, смотрит, затем кладёт её в карман штанов. А затем, через секунд десять, достаёт обратно и возвращает Чашникову.
Они смотрят друг другу в глаза, и Морозов едва заметно кивает.
Спасибо, он говорит – спасибо.
Второй документ – это лекарство от первого.
7
Бывшая дача Морозова, гостиная. Горит камин. В комнате Майя, Волковский и Юра. Все трое молчат и смотрят на огонь. Первым молчание нарушает, как ни странно, Юра.
«Завтра начнём. Добровольцем – Юджин».
«В двенадцать?» – спрашивает Волковский.
«Да. На последнем десятке животных не ошиблись ни разу. Дозу в теории рассчитывали верно, и практика подтверждала».
Волковский редко бывает на даче. В основном, он занят делом Морозова. Проверяет связи последнего, его дела и документы. Не дай бог всплывёт общество хранителей времени или анабиозис.
Или нелегальная переправка Майи через китайско-российскую границу и выправление ей документов.
«Ладно…» – Видно, что мысли Волковского где-то далеко.
У Майи звонит мобильник. Это Дима. Она поднимает трубку и уходит из гостиной в свою комнату.
«Привет».
«Привет».
Она не позволила ему поцеловать себя. Она сумела сдержаться, не поддалась порыву. Он смотрел на неё, глаза в глаза, такой близкий и милый, но разум оказался сильнее инстинкта. Нет, сказала она себе. В этом времени нет мужчины, с которым я могу завязать отношения. Потому что я обязана вернуться в своё время.
Было две причины, стало три. Был отец и опыты над людьми. Теперь отец, опыты над людьми и эвтаназия.
Волковский говорил медленно, через силу, с сожалением и едва заметными нотками презрения. Он говорил, что последнюю «пациентку» Морозова можно было спасти – и её спасли. И от Морозова, и от опухоли. «Алексей Николаевич оказался, так сказать, опухолью на нашем теле», – так сказал Волковский, и Майю затрясло. Она никак не могла представить Морозова хладнокровным убийцей.
«Как дела?» – спрашивает Дима.
Что я могу рассказать тебе, мальчик? Что?
«Нормально».
«Плохо, слышу же. Но ты не расскажешь, я понимаю».
«Не расскажу».
«Хочешь, я прочитаю тебе стихотворение?»
«Своё?»
«Нет, что ты. Чужое».
«Читай».
И он читает. Читает смешно, с запинками в самых неожиданных местах, и Майя не сразу попадает в этот ритм, не сразу чувствует стихотворение. А потом неожиданно проваливается в него, в мир старого Хью.
Старый Хью жил недалеко от того утёса, наКотором маяк – как звёздочка на плече.И лицо его было словно ветрами тёсано.И морщины на нём – как трещины в кирпиче.«Позовите Хью! – говорил народ. – Пусть сыграет соло наГармошке губной и песен споёт своих».Когда Хью играл – то во рту становилось солоно,Будто океан накрыл тебя – и притих.На галлон было в Хью пирата, полпинты еще – индейца,Он был мудр и нетороплив, словно крокодил.Хью совсем не боялся смерти, а все твердили: «И не надейся.От неё даже самый смелый не уходил».У старого Хью был пёс, его звали Джим.Его знал каждый дворник; кормила каждая продавщица.Хью говорил ему: «Если смерть к нам и постучится —Мы через окно от нее сбежим».И однажды Хью сидел на крыльце, спокоен и деловит,Набивал себе трубку (индейцы такое любят).И пришла к нему женщина в капюшоне, вздохнула:«Хьюберт.У тебя ужасно усталый вид.У меня есть Босс, Он меня и прислал сюда.Он и Сын Его, славный малый, весь как с обложки.Может, ты поиграешь им на губной гармошке?Они очень радуются всегда».Хью всё понял, молчал да трубку курил свою.Щурился, улыбался неудержимо.«Только вот мне не с кем оставить Джима.К вам с собакой пустят?»– Конечно, Хью.Дни идут, словно лисы, тайной своей тропой.В своём сказочном направленьи непостижимом.Хью играет на облаке, свесив ноги, в обнимку с Джимом.Если вдруг услышишь в ночи – подпой.И Майе хочется подпеть. Она молчит и смотрит в окно, где ночь и звёзды, где не видно луны, где в далёкой квартире Дима лежит на диване, так же, как и она, и читает по памяти стихи.
«Кто это написал?»
«Вера Полозкова».
«Современная поэтесса?»
«Да. Молодая совсем. Очень популярный блогер».
Ах да, это время зарождения блогосферы, первые блогеры уже начинают конкурировать с журналистами.
Майе хорошо и светло. Свет – и от Димы, и от стихотворения неизвестной ей Веры, и даже от звёзд.
Но свет, как всегда, резко сменяется тьмой, из которой на неё смотрят два лика зла. Первый – через тонкие круглые очки. Второй… Второй всё ещё не может стать окончательным злом. Он потратил столько сил на переправку Майи в Москву, на обустройство, на постройку анабиозиса. А теперь стал демоном – в одну секунду, практически без перехода. Так нельзя.
«Дим», – говорит она.
«Да?»
«Не звони мне больше никогда, пожалуйста. Я очень скоро уезжаю, и ты не сможешь последовать за мной».
Такие вещи не говорят по телефону.
Такие вещи вообще не говорят.
«Я поеду за тобой хоть на край света».
«Я уезжаю, Дима. Правда. Я не хочу разбивать тебе сердце. Ты очень хороший, но наша встреча была не ко времени. И в кино мы ходили зря».
«Но…» – тут даже он не знает, что сказать.
«Дима, поведи себя по-мужски. Прямо сейчас. Скажи: хорошо, Майя, я положу трубку и больше ты меня не услышишь никогда».
Молчание. Майя ждёт.
«Хорошо, Майя, – говорит он. – Я положу трубку и больше тебе не позвоню».
Она облегчённо вздыхает.
«Но я тебя люблю», – добавляет он и кладёт трубку, окончательно втаптывая Майю в отчаяние.
8
Алексей Николаевич Морозов сидит в предвариловке один. Ещё полчаса назад у него был сокамерник, но того куда-то увели, и теперь Морозову никто не мешает предаваться мыслям.
У него несколько жизней, и их довольно сложно объединить в одну. Даже невозможно. Первая жизнь – обычная. Он – врач, у него есть сын, у того есть жена и дочь. И всё, счастье для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженным. Вторая жизнь – это общество хранителей времени, которое теперь обрело новую грань – Майю и строительство анабиозиса. Третья жизнь – вот она, вокруг него. Они сплелись, три его жизни, и ничего хорошего из этого не вышло, только зло, боль, одиночество.