Чтение онлайн

— Я никогда не была безжалостной, — прошептала она. — Не была фантазеркой. Я верила в тебя, папа!

— «Тенефулькен»! «Тенефулькен»! — Хараламбос достал из кармана носовой платок и вытер слезы.

«Он притворяется. Боже мой! Он же не умеет плакать», — подумала Мариго. В сердце она почувствовала такую боль, словно в него нож всадили.

— Ты сделал что-то ужасное, Хараламбос, — прошептала она, охваченная мрачным предчувствием.

Радио заиграло так громко, что все заткнули уши…

Симос вошел в кабинет господина Маноглу.

Хозяин завода сидел откинувшись в кожаном кресле и вертел в руке нож для разрезания бумаги. Индийская богиня из слоновой кости украшала рукоятку этого ножа. Подперев рукой голову, он печально смотрел на богиню. «Удивительное сходство с лицом Анны, — с волнением подумал он. — Вот такая лежала она в гробу». Он не хотел забывать свою жену, хотя воспоминания о ней причиняли ему боль.

Маноглу поднял голову — его лицо напоминало холодную застывшую маску — и посмотрел на старшего мастера.

— Что тебе надо, Симос? — спросил он.

— Хозяин, сегодня у нас опять что-нибудь стрясется. Они стоят под навесом и совещаются.

— Кто?

— Члены рабочего комитета.

Некоторое время Маноглу прислушивался к однообразному гулу машин, прижимая к щеке рукоятку ножа. Вчерашние события на заводе несколько взволновали его, но он старался рассуждать хладнокровно. В прежнее время его отношения с рабочими представлялись ему чем-то вроде шахматной партии. Он обстоятельно обдумывал каждый ход, план обороны, атаку, старался разгадать маневры противника и нанести ему решительный удар. Но после прихода к власти диктатора Метаксаса шахматная доска за ненадобностью была выброшена на помойку. Сама по себе вчерашняя двухчасовая стачка, по его мнению, не представляла никакой опасности. Но его крайне поразило, что рабочие заперлись в цехах и никого туда не пускают. Узнав об этом, он тотчас вышел во двор, несколько раз постучал своим перстнем в дверь главного здания, назвался, но ему ответили, не открыв засова, что он может повидать членов рабочего комитета. И вот тогда он понял, что старый враг жив, почувствовал себя страшно оскорбленным и, потеряв обычное хладнокровие, побежал звонить по телефону в асфалию…

— Разве их не арестовали? — спросил Маноглу.

— Этих, вчерашних? Пену-то сняли, а курица варится преспокойно в бульоне.

Маноглу так сильно прижал рукоятку ножа к щеке, что на его белой коже выступило красное пятно и не сразу исчезло.

— Послушай, — сказал он. — Работа ни в коем случае не должна прекращаться. Не отходи от людей ни на шаг. Постарайся держать в руках хотя бы несколько цехов.

Старший мастер вышел из кабинета. Иоаннис Маноглу сидел, откинув голову на спинку кресла, и его плоское лицо, удивительно бледное, слегка вздрагивало при каждом вдохе и выдохе. Он сам чувствовал, что сердце у него пошаливает, но избегал думать об этом, хотя одышка, упадок сил часто сами напоминали ему о том, что здоровье его сильно пошатнулось и что скоро ему стукнет шестьдесят.

Отец его, живя в Константинополе, разбогател на торговле с Востоком. Он родился и вырос в атталийской деревне и, оставаясь до конца своих дней простым, необразованным человеком, каждый вечер ходил в кофейню греческого квартала, чтобы покурить наргиле в обществе своих соотечественников. Его старший сын умер молодым от какой-то болезни, и старый Маноглу долгое время не хотел расставаться с Иоаннисом, своим младшим сыном. Но в конце концов упорство Иоанниса победило отцовский страх, и юноша уехал учиться в Англию, где прожил чуть ли не десять лет.

После смерти отца Иоаннис обосновался в Греции, получив в наследство огромное состояние. Торговля не могла удовлетворить его честолюбие, и он вложил капиталы в промышленность, открыв в конце первой мировой войны небольшой фармацевтический завод. Малоазиатская катастрофа помешала осуществлению его честолюбивых планов. Рынок сбыта сузился, и конкуренция с иностранными фирмами грозила разорить Маноглу. Для того чтобы выжить, греческим промышленникам необходимо было захватить власть в стране, установить свои порядки.

Удачная женитьба на дочери министра открыла в то время перед Маноглу новые перспективы. Проникнув за кулисы политической жизни и став акционером центрального банка, он приобрел колоссальное влияние. После утверждения парламентом новых законов он получил возможность с легкостью разрешать все сложные вопросы, связанные с заводом, и выгодно размещать его продукцию. Но рабочее движение постепенно разрасталось и часто нарушало его планы. После 1932 года обстановка особенно осложнилась. Рабочие дошли до того, что выбирали своих мэров, волнения на предприятиях приняли массовый характер, и маневры Маноглу терпели неудачу за неудачей. Вот почему он стал одним из главных вдохновителей фашистского переворота.

В годы диктатуры он расширил завод, привез из Германии новейшие машины, организовал производство на новой технической базе и мечтал о том, чтобы наладить торговлю со Средним Востоком. А чтобы оградить себя от всяких неожиданностей, он снизил рабочим заработную плату.

Его жена Анна, красивая статная женщина, причинила ему немало страданий. С какой откровенностью заявила она ему на следующий день после свадьбы: «Я думаю, дорогой, что наши вкусы не сходятся, но это не имеет никакого значения… Культурные супруги живут каждый сам по себе, как кому нравится».

У нее, конечно, были любовники, и Маноглу вынужден был вежливо пожимать им руку. Он ни разу не упрекнул жену ни единым словом и не мог даже помышлять о разводе. Материальные интересы были прочной основой этого брака…

— Выродок, — прошептал он, постукивая рукояткой ножа о подлокотник кресла.

Он дал жене эту уничтожающую характеристику. Впрочем, в обществе, к которому он принадлежал, были свои представления о нравственности. Но он не разделял их и в глубине души сочувствовал взглядам отца, добропорядочного крестьянина с твердыми устоями.

Отец любил рассказывать ему старинные истории и легенды, и Иоаннис в детстве, как это ни странно, мечтал стать полководцем. Опоясавшись ремнем, он вооружался старым отцовским пистолетом… Но все эти воспоминания были похоронены глубоко в его душе… Во всяком случае, он всегда считал, что его женитьба — удачная сделка, которая помогла ему сделать карьеру.

Лидия, единственная дочь, была похожа на мать. Она говорила ему: «Ты глупенький, Буби (так с самого детства называла она отца), зачем ты истязаешь себя этими цифрами? Мама любила море, веселое общество, вообще жизнь. Не жаль тебе, Буби, губить себя понапрасну?»

Лидия была очень эксцентрична, и больше всего на свете нравилось ей флиртовать. Порой Маноглу овладевал страх. В мрачном отчаянии думал он о том, что владевшая им страсть к господству и жизненная сила, унаследованная от отца, угасли в его легкомысленной равнодушной дочери. Зачем старался он увеличить свое состояние, зачем добивался этого с таким упорством? В чем смысл его жизни и что останется после него, когда он навеки закроет глаза? Но такие приступы страха очень редко случались с ним. Весь день, а иногда и ночь напролет голова его беспрерывно работала, он обдумывал разные планы, бился над тем, как умножить свои доходы…