Чтение онлайн

— Ты просто глупа, — сердито бросил он ей. — Сейчас же уведи его отсюда.

Но Бакаса не смутил такой оборот дела. Он хитро улыбнулся и подошел поближе к Маноглу.

— Хозяин, не браните барышню. Я пришел не для того, чтобы поплакаться вам. Вы принимаете меня за дурака, думаете, я вломился к вам среди ночи только ради своей Фани. — Хотя колени у него дрожали, он смело взглянул на Маноглу. — Я могу быть вам полезен, хозяин. — И он торопливо зашептал ему на ухо: — Я знаю, кто организовал на заводе стачку.

— Довольно, — сказал Маноглу и, достав из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник, извлек оттуда несколько ассигнаций. — Вот, прими этот подарок. А утром зайди ко мне в кабинет.

Зажав в кулаке деньги, Бакас выбежал из комнаты.

Вот чем кончилась «милая шутка» Лидии.

Люстры в большой гостиной горели чуть ли не до утра. Гости веселились. Папакостас рассказал, между прочим, довольно рискованный анекдот, вызвавший всеобщий смех.

Наконец гости стали расходиться. Георгос стоял в прихожей и смотрел на стенную мозаику, изображавшую древнего воина. Выглянув из двери какой-то комнаты, Лидия поманила его к себе. С тех пор как она вышла вслед за Бакасом из гостиной, она больше туда не возвращалась. Сейчас она была очень возбуждена, щеки у нее горели, словно она долго сидела перед жарким камином.

— Я думаю, Лидия, что нам надо расстаться, — спокойно сказал Георгос.

— Я тебе надоела?

— Нет, не то… Как бы тебе объяснить? Я не могу отделаться от отвращения ко всему окружающему.

— Darling { [6] }, ты слишком романтичен.

Выйдя из особняка Маноглу, Георгос почувствовал сразу огромное облегчение. Он понимал, что это конец его дружбе с Лидией, которая стала доставлять ему одни мучения. Медленно шел он к остановке автобуса. Звук его шагов гулко разносился по опустевшей улице. На углу возле фонарного столба пятеро пьяных, обнявшись, выли какую-то песню. На сердце у Георгоса было удивительно легко, и множество самых необыкновенных мыслей рождалось в его голове. Холодный ночной воздух вливал в него бодрость.

«Отец наверняка беспокоится, — думал Георгос. — Он не может отвыкнуть от мысли, что я уже не ребенок. Ведь он живет своими старыми идеалами, интересами нации, воспоминаниями о прежних сражениях и войнах. Ему сроду не понять, что творится кругом. Он слишком старый, слишком чистый душой человек, чтобы осознать, как все вокруг прогнило. Взбунтоваться он уже не способен. Отец всегда верил в человеческий труд. Ему чужда политика, светские приемы господина Маноглу. Некоторые знакомства, некоторая гибкость в вопросах совести, ряд компромиссов — и в кратчайшее время завоеван успех в обществе. К чему же тогда тяжелый труд, рваные штаны, честность, высокая нравственность, идеалы? Но все это неведомо старику!»

Он не спешил. Пение пьяных теперь едва слышалось. Да, простой народ совсем другой. Проходя по рабочим кварталам, Георгос завидовал обычно тем, кто живет там. Почему, он и сам не знал. Возможно, его привлекала внешняя живописность и он не мог понять трагедию жестокой нужды, нищеты. Но в такие минуты Георгос чувствовал, что его жизнь проходит в стороне от огромного роя людей. Он стыдился своих привычек, хорошо сшитого костюма. И наконец, того, что привлекал здесь к себе всеобщее внимание. Женщины, стоявшие в дверях, провожали его любопытными взглядами, словно по улице прошел бродячий актер с медведицей. И тогда Георгос готов был провалиться сквозь землю…

Вдруг на углу передним выросла высокая фигура отца.

— Иди-ка сюда, осел! — закричал полковник, угрожающе подняв руку.

— Папа, не надо… Ну пожалуйста…

Раздался звук пощечины, и растерянный юноша закрыл руками лицо.

— За что, папа?

— Ни слова! Ты еще смеешь разговаривать? Сейчас же домой!

Георгос молча последовал за отцом. Полковник дрожал от холода, хотя на плечи его был наброшен плед.

Когда они вошли в дом, он запер на засов наружную дверь.

— Отныне после десяти часов вечера дверь будет запираться на засов. И в другой раз тебе ничего не останется, как отправиться ночевать к своим певичкам, — строго объявил он.

Георгос и тут промолчал. Прежде чем пройти в свою комнату, он посмотрел отцу в лицо.

— Ты не должен был этого делать, — прошептал он.

— Как это так? — возмутился Перакис.

— Сначала нам надо было поговорить…

— О чем нам разговаривать, негодник? — перебил он сына.

— Да вот хотя бы о нас с тобой. Лицо полковника выразило недоумение.

— Скажи, пожалуйста, папа, почему ты в свое время вышел в отставку? Другие военные с меньшим, чем у тебя, опытом занимают теперь высокие посты.

— Что ты хочешь этим сказать?.. Я не политикан…

Разгневанный Перакис замолчал. Неожиданный вопрос сына пробудил в нем внезапно множество заглохших чувств. Он хотел было что-то сказать в свое оправдание, но увидел, что Георгос стоит огорченный, низко опустив голову. Лицо полковника налилось кровью.

— Ты явился пьяный и мелешь всякую чушь! С глаз моих долой, чурбан! — набросился он на сына.

Пройдя в спальню, он так сильно хлопнул дверью, что крепко спавшая Каллиопа вскочила в испуге.

Сверток с шелковыми чулками успел согреться за пазухой у Бакаса. Он шел по улице не спеша, держа под мышкой узел со своими вещами. Свернув в переулок, он остановился у деревянной калитки.

Дверь к нему в комнату была закрыта. Он подошел поближе, изнутри доносился голос поющей Фани. Бакас постучал.

— Фани! — позвал он вполголоса.

На пороге появилась Фани в красном халате.

— Где ты пропадал всю ночь? Я волновалась, — сказала она.

Он с изумлением посмотрел на нее.

— Правда, что ты волновалась из-за меня?

Бакас оцепенел: таких слов от жены он никак не ожидал услышать. Он хотел еще что-то добавить, но язык его не слушался и изо рта вылетали какие-то нечленораздельные звуки. Немного погодя он забормотал что-то о футболе, о кражах, об игроке, которого убили ударом ноги во время матча, и все время поминал шелковые чулки.

Потом он вцепился руками в притолоку двери и точно прирос к ней.

Фани потянула его за рукав.

— Что с тобой? Заходи в комнату.

Послушно, как ребенок, Бакас пошел за ней. Она усадила его на кровать и вместо ласки похлопала слегка по лицу. Затем принялась поджаривать хлеб на жаровне. Он молча следил за ней своими глазами-бусинками.

— На других мне наплевать, — сказала она. — Но когда проживешь с человеком столько лет, душа за него болит… А ты этого, глупый, не знал? — Вся вспыхнув, она повернулась к нему. — Я тоже привязалась к тебе. Вот что хуже всего… Положи свои вещи на место и иди к столу. — Но он даже не пошевельнулся, продолжал молчать, держа что-то в руке. — Что там у тебя? — спросила она. — Ах, чулки! — В голосе ее не было никакого восторга. — Рань такая. Когда ж ты успел их купить? Откуда взял деньги?