Чтение онлайн

— Георгос! — пыталась остановить его испуганная Каллиопа.

— Если бы он знал, что я не хожу больше в университет, ему бы и в голову не пришло идти на эту бессмысленную жертву.

Полковник в полном недоумении слушал сына.

— Что ты натворил? — покраснев от ярости, вдруг закричал он.

— Я сказал правду, папа.

Когда Георгос в детстве навлекал на себя гнев отца, мать не давала его в обиду, принимая на себя весь удар. Так и теперь она загородила собой сына, словно желая защитить его от надвигающейся бури.

— Мальчик вступил в одну из этих организаций… Его убьют, Аристидис, если он пойдет в университет, — набравшись смелости, выпалила Каллиопа.

Слова жены произвели на Перакиса впечатление разорвавшейся бомбы. Но он поплотней запахнулся в шинель и постарался взять себя в руки.

— Каллиопа, оставь нас одних, — тихо сказал он.

— Зачем? — с подозрением спросила она.

Грубо схватив жену за руку, он выпроводил ее из комнаты и запер за ней дверь. Потом, обернувшись к сыну, окинул его взглядом с головы до пят.

— Ну, что ты теперь скажешь?

— Лучше нам сейчас не начинать этого разговора.

— Значит, и тебя опутали коммунисты?

— Сначала успокойся, отец.

— Будь ты проклят! И ты еще смеешь говорить, чтоб я успокоился! — взорвался полковник. — Вот почему ты слоняешься целыми днями, бездельничаешь! Вот почему ты так исхудал, что от тебя остались кожа да кости…

Георгос ждал, пока отец остынет от гнева. Он молчал, опустив голову, как в детстве, когда его бранили за что-нибудь.

Его покорная поза ввела в заблуждение Перакиса. Решив, что сын сдался, он немного успокоился.

— Сядь, обсудим положение, — сказал он.

Юноша присел на край письменного стола, в задумчивости погладил рукой корешок толстой книги.

— Моя ошибка, папа, состоит в том, что я все скрывал от тебя. Ведь я прекрасно знал, что рано или поздно… Война с каждым днем становится ожесточенней.

— Какая война?

Георгос пристально посмотрел в глаза отцу.

— Ты живешь ею, хотя притворяешься, что ничего не замечаешь вокруг.

Эти слова возмутили полковника. Лицо его вспыхнуло, и жилы на шее вздулись.

— Ты об этих бродягах, что малюют на стенах? — завопил он. — Вот что называешь ты войной? Завтра они всех нас прикончат… — Последние слова он произнес шепелявя, так как у него выпала изо рта вставная челюсть. Он поймал ее буквально на лету, дрожа от нетерпения, водворил на место и стал снова кричать: — Бродяги! Теперь они пытаются разыгрывать из себя патриотов… Нашли, видишь ли, подходящий момент… А ты попался им в сети. У-у-у, чтоб тебе провалиться, дурень! — Тут у него опять соскочила челюсть. — К черту зубы… Дурень! — прошамкал он.

Полковника трясло от ярости. Он тщетно старался вставить выпавшую челюсть, прижимая ее пальцами к небу, давился ею, плевался. Наконец вытащил челюсть изо рта и с бранью швырнул ее на пол…

— Думаешь, на них держится Сопротивление? Да? Да, дуралей? Они бунт готовят!

— Успокойся, папа…

— Замолчи! — точно обезумев, взревел полковник.

Георгос молча стоял перед отцом, прислушивался к его тяжелому дыханию, наблюдал за выражением впившихся в него поблекших глаз и ждал, пока тот придет в себя. У юноши болезненно сжималось сердце.

— Неужели ты так ослеплен? — наконец тихо заговорил он. — Ты — честный, высоконравственный человек… Разве ты не видишь, как льется вокруг кровь?

Тут полковник, совершенно растерянный, отступил на шаг.

— Что ты сказал? — пролепетал он и жестом попытался остановить сына, но Георгос был неумолим.

— Ты меня выслушаешь! Ты непременно меня выслушаешь! — закричал он и стал говорить, страстно говорить о родине, о борьбе за нее, о новых идеях, потрясших все человечество.

Увлеченный собственными словами, Георгос не заметил, как отец переменился в лице. Перакис стоял теперь, выпрямившись, на середине комнаты и смотрел на сына налившимися кровью глазами, как дикий зверь, готовый броситься на свою жертву и растерзать ее.

— Меня решил агитировать? Меня, большевик паршивый? — вдруг завопил он.

— Ты всегда был упрямым, — разочарованно заметил Георгос.

Полковник привык командовать и видеть, что все перед ним ходят по струнке. Он не терпел никаких возражений, даже когда чувствовал, что не прав. А сейчас он неожиданно понял, что перед ним стоит не послушный мальчик, а взрослый, вполне сложившийся человек, и притом с совершенно чуждыми ему взглядами. Но, ослепленный гневом, он продолжал требовать от сына покорности. В этом была его ошибка.

— Довольно… Ты будешь сидеть взаперти и не выйдешь из дому, пока я тебе не разрешу, — сказал он.

— Мне очень жаль, отец, но я не могу тебе повиноваться, — возразил Георгос.

У Перакиса перекосился рот, глаза буквально вылезли из орбит. Не помня себя от ярости, он схватил со стола толстую черную линейку и, бросившись на сына, стал исступленно хлестать его по лицу.

— Я приказываю тебе!.. Я приказываю тебе! — вопил он.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежала Каллиопа.

— Аристидис, ради бога! Ты с ума сошел? Так можно убить мальчика, — пыталась она остановить мужа.

Георгос покорно сносил побои. Он стоял молча, не шевелясь и после того, как матери удалось вырвать линейку из рук отца. На правой щеке у него выступил широкий красный рубец. Серьезными печальными глазами смотрел он на отца.

— Чтобы духу твоего не было в моем доме, — презрительно бросил ему полковник.

— Хорошо, я уйду, папа, — тихо ответил Георгос.

Тщетно старалась Каллиопа помирить их. Запахнувшись в шинель, полковник удалился в столовую и заперся там. Изредка из-за стены доносился его кашель.

Георгос принялся укладывать в чемоданчик свои вещи. Пока он собирался, в душе матери еще теплилась какая-то надежда. Она подошла к двери в столовую, но открыть ее не решилась.

— Аристидис, мальчик уже готов… Никакого ответа.

Немного погодя она поскреблась в дверь.

— Аристидис, он уже собрал свои вещи. Он и вправду уходит!

Но из столовой слышались лишь шаги полковника, неторопливые, бесконечные.

Когда Георгос прощался с матерью, дверь столовой слегка приоткрылась. Они оба тотчас обернулись. Сердце Каллиопы часто забилось.