Чтение онлайн

— Вообще говоря, Эндрю, я пытался до тебя дозвониться пару недель назад.

— И почему же мы с тобой так и не поговорили?

— Ты был в отъезде.

— Что? Уехал из конторы, что ли?

— Да нет, дальше. За границу.

— За границу? Когда, говоришь, ты пытался дозвониться?

— Да две-три недели тому назад.

— Ну, не знаю, Пол, с кем ты говорил и что тебе сказали, но теперь, когда у меня родился еще один ребенок, я не выезжал из страны с… гм… пожалуй, с прошлого года, когда смотался во Франкфурт.

— А как же кругосветное путешествие?

— Что-что?

— Кругосветное путешествие.

— Ах, если бы, старина!

— Что?!

— Пол, я отродясь не плавал вокруг света. Ни разу в жизни.

— Так ты не был в Гонконге? В Австралии? В Сан-Франциско?

— Нет, я действительно побывал во всех этих местах, но не в один вояж и к тому же давным-давно. Последний раз я ездил в Сан-Франциско вместе с тобой, помнишь? В тысяча девятьсот… по-моему, в тысяча девятьсот девяностом.

Пол?

Пол? Что случилось?

Пол, что это за звуки?

— Это чешуя отпадает от глазниц моих, Эндрю.

— От чего отпадает?

— А сейчас, Эндрю, я вешаю трубку.

— Пол! Пол, объясни мне, что происходит. Мне вдруг показалось, что ты…

— Прости меня. Мне надо идти. И пожалуйста, не пытайся связаться со мной. До свиданья, Эндрю.

— Пол?..

— До свиданья.

Как я мог быть настолько слеп! Да, именно слеп! Ведь теперь — Бог свидетель, так же как я свидетель Господу, — теперь я уже играю отнюдь не в словечки. До чего пошл сентиментальный миф, будто сохранившиеся у слепца органы чувств постепенно восполняют отсутствие зрения! Если бы какой-нибудь несчастный дикий зверь с бельмами на глазах проявил, как я, полное равнодушие к тревожным сигналам, то век его в этой юдоли слез был бы недолог. А ведь весь последний месяц такие сигналы сыпались градом! Я же оказался легковерным простаком. Ах, Джон Райдер, Джон Райдер, Джон Райдер! Я доверился вам, как сыну, как собственному блудному сыну. Ни один счастливый обладатель глаз не предоставил бы вам такой безграничной свободы действий. Я, безглазый слепец, открыл перед вами двери своего дома, а вы оскорбили меня, унизили и растоптали. Меня, слепого старика! За что? Ради всего святого, за что? Кто вы, Джон Райдер? Кто вы? Что вам от меня нужно? Может быть, вы просто садист, который еще ребенком с наслаждением обрывал мухам крылья, а теперь с не меньшим удовольствием мучает старых, слепых и немощных калек? Или вы надеетесь завладеть моими деньгами? Это невозможно, нелепо, бессмысленно. Должны же вы понимать, что, чем бы ни закончилась вся эта история, денег моих вам не видать как своих ушей. Но тогда — моя жизнь? Опять же, зачем? По какой мыслимой причине вам вздумалось отнять жизнь у одинокого беззащитного старика? О боже, не понимаю! Не понимаю! И — никого, к кому можно было бы обратиться с этой головоломкой. Ни единой души, кроме вас — негодяя, который с наслаждением обрывает крылья слепцу.

Что ж, так тому и быть, Джон Райдер. Раз уж только вы и можете пролить свет на эту загадку, значит, так тому и быть. Посмотрим, посмотрим, может, что и увидим.

— А вот и вы.

— Ага.

— Купили все, что хотели?

— В конце концов купил. В Чиппинг-Кэмпдене это не просто. Я имею в виду, делать покупки.

— Неужели?

— У нас все в порядке?

— Ничего, сносно, сносно.

— А почему вы сидите в кабинете?

— Даже и не знаю. Вас ждал, наверное.

— Хотите, я сварю кофе?

— Да нет, разве только если вам хочется кофе.

— Я уже выпил в Чиппинг-Кэмпдене.

— Тогда за работу?

— Что-то случилось, Пол?

— Почему что-то должно случиться?

— Ладно. Включаю компьютер.

Напомнить вам, на чем мы остановились?

— Не трудитесь.

— Не надо?

— Нет. Видите ли, пока вас не было, мне в голову пришла одна мысль.

— А-а.

— Скажу без ложной скромности, мысль блестящая. Еще, честно говоря, не знаю, куда именно ее вставить… А впрочем, композиционно книга пока настолько рыхлая, что особой разницы нет — куда. Полагаю, так или иначе идея эта найдет себе место в общем замысле. Но я знаю наверняка: если уж появляется такая ценная мысль, ее надо пристроить как можно быстрее.

— Звучит интригующе.

— Надеюсь.

— Создать новый файл?

— Почему бы и нет? Это ведь и впрямь совсем новое направление в книге.

— И как мы его назовем?

— Знаете, Джон, я тут подумал, что как раз для этой части можно вернуться к заглавию, которое я отбросил пару недель назад. Помните, как я первоначально планировал озаглавить всю книгу? «Правда и последствия».

— Мысль хорошая. Тогда я назову файл просто «Последствия», хорошо? Если только вам не покажется, что такое название нелегко оправдать.

— Нет, нет. «Последствия»… что ж, прекрасное название. И, как вы сами увидите, очень подходящее.

— Отлично. Я его уже набрал. Готово, дело за вами.

— Хорошо. Начинаю… так.«Однажды Томас Манн»… Два «н», между прочим.

— Да, большое спасибо, Пол, по-моему, я это и раньше знал.

— «Однажды Томас Манн дал такое определение писателя» — двоеточие, откройте кавычки — «это человек, которому сочинять текст труднее, чем прочим людям». Закройте кавычки. «Всякому, а не только писателю, ясно, что он имеет в виду. Однако определения, афористичные определения, представляют собой нечто вроде самостоятельного литературного жанра, и одна из абсолютно непреложных особенностей этого жанра состоит в том, что такая максима должна обладать прелестным сочетанием несовместимых до парадоксальности свойств. Одним словом, должна ошеломлять». Пишется о-ше-лом-лять.

— Угу.

— «Рассмотрим дефиницию, предложенную Манном. В глубине души каждый из нас понимает: гораздо правильнее было бы сказать, что писатель — это человек, которому сочинять текст легче, чем прочим людям». «Легче» — курсивом. «Однако, если бы Манн дал такое определение, никто, естественно, не стал бы его цитировать». Точка. «И, честно говоря, поскольку перелопачивать пласты языка, создавая яркий парадокс, что и сделал Манн, неизмеримо труднее, чем попугайски повторять почти тавтологическую банальность, как в моем примере, то можно утверждать, что его определение — прекрасный, убедительный пример справедливости его слов». А, тут повтор. Замените в последнем случае «пример» на «иллюстрацию».

— Заменил.

— Диктую дальше. «А главное, всякий раз, когда писатель дает определение понятию «писатель», он неизбежно дает определение самому себе» — тире, — «причем не в общевидовом, а в чисто субъективном плане. Следовательно, дефиниция Манна заведомо неприменима к Генри Джеймсу» — точка с запятой — «равно и определение, относящееся к Генри Джеймсу, едва ли применимо, скажем, к Рональду Фербенку» — Фер-бен-ку, через «е», — «а определение Рональда Фербенка — ко мне».