Чтение онлайн

— Люся? Здравствуйте, это — я, Виктор.

— Да, я вас узнала. Что-нибудь случилось?

— Случилось?.. Конечно, случилось, — Виктор рассмеялся.

Так смеются люди, иногда без видимой причины, от переполняющей их радости, от избытка чувства. — Простите, мы в прошлый раз не успели договорить, немного глупо получилось, правда? Не хочу, чтобы у вас сложилось неверное представление обо мне. Дело в том, что хотите верьте, хотите нет — я сейчас счастлив и счастье это подарили мне вы. Тем, что вы есть, тем, что мы встретились, тем, что мы разговариваем. Жаль, конечно, что вы не испытываете то же самое, но я искренне рад. Просто за столько лет одиночества я отчаялся встретить человека, который захватил бы меня всего, целиком. Я даже стал думать, что никогда не встречу такого человека или, что хуже всего, не способен больше на большое чувство, остыл навсегда…

А вы мне его подарили. Мне достаточно знать, что вы есть и надеяться, надеяться, надеяться…

— На что? — усмехнулась Люся.

— А что же мне делать? Отчаяться? Запить? Погибнуть? Из-за чего? Из-за такого подарка судьбы?

— Насчет подарка, это вы переборщили, — запротестовала Люся. — Уж я-то знаю. какой я подарок…

— Посмотрели бы вы на себя моими глазами, — с сожалением в голосе сказал Виктор. — Я все время думаю о вас, вспоминаю вас, вспоминаю ваши глаза, вашу улыбку, ваши чудесные волосы и каждый раз буквально молюсь: "Господи! Лепота-то какая! Как же ты прав, что создал такое, иначе на кого смотреть, кем любоваться?"

Люся рассмеялась. По-доброму, даже немного лукаво. Очевидно, ей понравилась ликующая тирада Виктора, его неподдельный восторг, его открытое, откровенное обожание.

— А вы — опасный человек, — лукаво сказала она. — И коварный льстец…

— Я — не опасный, — искренне и убедительно сказал Виктор. — Я… Я просто… очень-очень… желаю вам счастья.

Виктор звонил Люсе нечасто, раз-два в неделю. Разговаривал легко, непринужденно. Он понимал, что в разговоре не должно быть пустых бессмысленных пауз и поэтому тщательно продумывал план беседы, ее основные вехи, держа наготове смешной анекдот, рассказ о нашумевшем спектакле или один из сенсационный слухов, которые так мгновенно разносятся по городу. Его чувство к Люсе, которое становилось все сильнее по мере того, как он видел, что в их отношениях наметился сдвиг в лучшую сторону, подсказывало ему в разговоре изощренные ловушки для Люси. Она охотно в них попадалась, вроде бы не замечая, какую прочную и искусную сеть плетет Виктор. Признавшись Люсе в любви, Виктор как бы снял запрет с этой темы, получил право открыто говорить ей комплименты, заботиться о ней, восхищаться ею.

Постепенно и Люся стала делиться с ним своими бытовыми радостями и неурядицами. В этих случаях Виктор был благодарным слушателем, всегда был готов придти на помощь делом и советом.

Так прошел остаток февраля, наступил март. С каждым днем солнце все раньше появлялось из-за горизонта, все позже садилось, ослабли морозы.

В очередном разговоре Виктор поделился с Люсей:

— Вы знаете, у меня такое впечатление, что Главкинопрокат боится не выполнить план и поэтому сейчас на экранах масса потрясающих фильмов. Кассовые сборы бьет японский боевик о крысах-мутантах, по ночам оккупирующих города. Идет изящная французская кинокомедия о любви полицейского и проститутки. Для любителей социальных драм демонстрируется итальянская лента о комиссаре полиции, который, наконец-то, проник в глубины мафии. Крепко сделан и очень смотрится американский мюзикл "Отелло". Есть и шедевр отечественного производства об отдельных недостатках и некоторых недочетах в капитальном строительстве.

— Весьма насыщенный репертуар, — без особого интереса сказала Люся.

— А когда вы были последний раз в кино? — спросил Виктор. — Только честно. Вспомните.

— А ведь и правда, давно, — задумалась Люся. — И что смотрела — не помню, хоть убейте.

— Нельзя же жить такой затворницей! Вернитесь в цивилизацию из своего Орехово-Борисово.

— И впрямь иногда надоедает: дом-работа-дом… — вздохнула Люся и капризно добавила: — А потом в кино надо ехать куда-то…

— Зачем ехать? — предупредительно сказал Виктор. — Вас повезут. Мои "Жигули" отныне являются Вашим автомобилем, а я — Вашим личным шофером.

Люсе захотелось продолжить эту игру, где ей была отведена роль полновластной распорядительницы.

— Впрочем, кино я не очень уважаю, — сказала она. — В кино почти всегда все ясно: кто, куда, зачем… Хотя, бывают исключения, но их очень мало.

— В таком случае хотите съездим на выставку в горком графиков? Сейчас там очень интересный художник выставляется. Я его лично знаю. Обещаю, он сам покажет свои работы.

— Так, — довольно сказала Люся. — Значит в нашем распоряжении кино, выставка… И это все?

— Почему же? Все, что пожелает и прикажет королева. Ваш рыцарь всегда к Вашим услугам. Служить Вам — для меня радость. Я уже стою на одном колене. Жаль только, что Вы не видите этой картины… Что еще?.. Выбирайте! Завтра… Завтра можно пойти в компанию, где один юморист будет читать свои миниатюры. Они очень смешные и грустные, а есть просто веселые. Есть и ядовитые… Что еще? В понедельник открываются гастроли австралийского джаза. Они играют традиционный джаз, как Луи Армстронг. Очень заводные ребята, у меня есть записи их концертов… Что еще?..

— Культурная революция — и только! — перебила его Люся. Игра в королеву ей перестала нравиться, потому что воспользоваться этим фейерверком предложений она не могла. — Хочется, конечно, вырваться, но как-нибудь в другой раз… Рыцарь Виктор… До свидания… И не забудьте встать с колена!

Следующий разговор был коротким. Когда Люся сняла трубку, Виктор тихо спросил:

— Люся? Это вы? Здравствуйте…

— Виктор? — откровенно обрадовалась ему Люся. — Что же это вы пропали? Я даже забеспокоилась, не стряслось ли что-нибудь, и ждала вашего звонка. Как ваши дела? Рассказывайте… Молчите?.. Не знаете, с чего начать? Посмотрели, небось, все фильмы, которые вы мне так рекламировали. Конечно, побывали на вернисаже вашего друга-художника, обхохотались на вечере у юмориста, а вчера вернулись с концерта заводного австралийского джаза?.. Скажете, нет?.. Почему вы молчите, рыцарь?.. Не слышу…

— Извините… — медленно и тихо выговорил Виктор. — Я прошу у вас прощения, но поймите меня. Сегодня — годовщина смерти моей мамы… Она умерла три года назад… А отец ее очень любил… очень… и через год тоже… Я не хотел вас беспокоить, но не мог не позвонить вам, потому что… потому что… вам, только вам, больше никому не хочется… Да и некому…Извините… И спасибо, что вы есть.

Виктор повесил трубку.

Он не врал Люсе, что три года назад в марте умерла от рака его мать, он не врал Люсе, что через год умер его отец, но в том, что отец скончался от безысходной любви к матери, была опять ложь. Никто не смог бы уличить Виктора в этой лжи. Более того, даже если бы это случилось, Виктор всегда оправдался бы тем, что он думает именно так и искренне уверен в своей правоте. Хотя в глубине души он знал, что это ложь.

Все мы, конечно, не без греха. Каждый из нас искажал и искажает правду. Потому что правда сурова и горька и требует немалого мужества и крепких духовных устоев, чтобы ее принимать такой, какая она есть, и чтобы ее говорить. Можно простить сознательную ложь во имя того, чтобы уберечь человека от душевной травмы или от безумного поступка. Можно простить безобидную ложь ради красного словца в веселом застольном рассказе, но Виктор, когда лгал Люсе, совершил нравственный проступок.

Двойной. Проступок и перед Люсей, и перед самим собой.

Виктор прекрасно знал, насколько нелюдим и душевно черств был его отец. Он был кадровым военным и на хорошем счету у своего начальства. В заслугу ему всегда ставились требовательность и неукоснительное исполнение устава. Свою властность, свое военное понимание о порядке отец полностью переносил на семейные отношения.

В отличие от отца мать была мягкой, ласковой женщиной, послушной и исполнительной. Лишь перед смертью, сознавая неизбежный исход своей болезни, она поведала Виктору о том, что отец страдал геморроем в тяжелой форме, тайным для остальных недугом, моральные последствия которого он компенсировал на армейской службе и в семье. Мать рассказала Виктору об этом, чтобы он заботился об отце и прощал бы ему его капризы и причуды, хотя трудно назвать капризом реакцию нездорового человека на очередной приступ болезни.