Чтение онлайн

То, что такие учреждения, как Женевская Лига Наций или ООН в Нью — Йорке не устраняют войну, является несомненным. С другой стороны: наиболее продолжительному и стабильному миру, о котором мы знаем, «Pax Romana» [24] первых четырех столетий нашего летоисчисления, предшествовала целая серия целенаправленных завоевательных войн, и он стал возможен только посредством этих завоевательных войн. Римская империя и «Римский мир» были одним и тем же. Приведем менее масштабный, но исторически более близкий пример: между государствами Германии в течение столетий всегда были войны, среди которых и столь опустошительные, как Тридцатилетняя война, пока Бисмарк не объединил Германию — войной. И как же обстоит дело с самой Второй мировой войной? Не превратилась ли она для обеих главных держав–победительниц, России и Америки, в конце концов тоже (вольно или невольно) в захватническую войну, основывающую империи? Разве не являются НАТО и Варшавский Договор в определенном смысле американской и русской империями? Разве в холодной войне, которая последовала за Второй мировой войной, прежде чем она была подавлена до поры до времени атомным патом, не шла уже исподтишка речь о мировом господстве? И не следует ли признать, что русская и американская зоны господства, которые установились как результат Второй мировой войны, сегодня представляют единственные части мира, внутри которых царит прочный мир? Это звучит парадоксально, но успешные завоеватели и основатели мировых империй, к числу которых хотел принадлежать Гитлер, сделали в истории для мира больше, чем все бумажные заявления об отказе от войны. Не в том, таким образом, состоит преступление Гитлера, что он хотел сравняться с ними — или, если посмотреть иначе, что он безуспешно попытался сделать то, что затем успешно воплотили в жизнь его американский и русский победители, которых он подтолкнул.

Особое преступление Гитлера состоит также не в «Нарушении законов и обычаев ведения войны», то есть не в собственно «военных преступлениях», которые дали Нюрнбергскому процессу свое название. Здесь прежде всего следует заметить, что этот пункт обвинения находится в противоречии с уже рассмотренным. Если война вообще является преступлением, то и её законы и обычаи также являются частью этого преступления, и об их нарушении больше не может идти речь. В действительности «Законы и обычаи войны» наоборот исходят из того, что война — это вовсе не преступление, а принципиально общепринятое, так как неизбежное, международное учреждение. Они служат, в соответствии с удачной формулировкой Карла Шмита, «охранению войны», они стараются установить бережное отношение к гражданскому населению и к военнопленным, в основном посредством предписаний и договоренностей, ограничить войну и сделать её переносимой.

Впрочем, эти законы — что угодно, но не совершенство. Женевская конвенция, которая защищает жизнь военнопленных, ратифицирована не всеми государствами. Гаагским правилам ведения войны на суше, которые запрещают нападение на гражданское население в районе военных действий, не существует аналога по правилам ведения войны в воздухе. Таким образом, бомбежки жилых кварталов не противоречат повсеместно признанным правилам и обычаям ведения войны.

Но гораздо важнее, что нарушения различных законов и обычаев войны, которые естественно происходят во всех войнах и у всех сторон, традиционно не подлежат никаким международным санкциям, и это так по веской причине. Они наказываются (с переменной силой) во время войны самими начальниками и военными судами своих собственных сторон — часто вполне сурово, поскольку ведь мародерство, убийства, изнасилования и т. д., если на них не обращать внимания, подрывают дисциплину и тем самым боевую ценность собственных войск. Но после войны однако все стороны заботятся о том, чтобы тихо амнистировать эти еще не покаранные военные преступления, что могут подвергать сомнению только фанатики правосудия. В этом наличествует мудрость — так называемую нормальную жестокость войны рассматривать как явление, сопровождающее неизбежную чрезвычайную ситуацию, в которой добрые граждане и отцы семейств привыкают к убийствам, чтобы после войны они могли как можно быстрее забыть про неё.

Для держав–победительниц было ошибкой забыть про эту мудрость после Второй мировой войны. Не только потому, что преследование за эксцессы только побежденных вызвало чувство несправедливости, хотя естественно они были и на стороне победителей. Но прежде всего потому, что тем самым осознание особого характера преступлений Гитлера было притуплено, если их смешивать с происходящими в любой войне военными преступлениями. Гитлеровские массовые убийства признаются таковыми как раз потому, что они не были военными преступлениями. Резня военнопленных в пылу сражения; расстрелы заложников в партизанской войне; бомбардировки чисто жилых кварталов в «стратегической» воздушной войне; потопление пассажирских и нейтральных судов в подводной войне: всё это военные преступления, безусловно ужасные, но после войны по всеобщему соглашению их лучше всем сторонам забыть. Массовые убийства, планомерное уничтожение целых групп населения, «уничтожение вредителей» в применении к людям — это нечто совсем иное.

Нам придется теперь заняться этими преступлениями Гитлера, причем мы хотим опустить описания ужасающих подробностей. Их можно в достатке найти в других книгах, например в точно и аккуратно документированном исследовании «Национал–социалистические насильственные преступления» Райнхарда Хенкиса. Здесь лишь кратко зафиксированы факты в хронологическом порядке.

1. В день начала войны, 1 сентября 1939 года, Гитлером был издан письменный приказ о массовом умерщвлении больных в Германии. На основании этого приказа в последующие два года было официально умерщвлено около 100 000 немцев — «бесполезных едоков», из которых от 70 000 до 80 000 пациентов в лечебных учреждениях, от 10 000 до 20 000 отдельных больных и инвалидов в концентрационных лагерях, все еврейские пациенты в психиатрических лечебницах и около 3 000 детей в возрасте от трех до тринадцати лет, в основном в специальных школах и домах призрения. Акция была приостановлена в августе 1941 года, частично потому, что она вызвала у населения возрастающее беспокойство, а со стороны церкви — публичные протесты, частично — и пожалуй, это главная причина — поскольку созданная для проведения уничтожения больных организация (кодовое название Т 4) теперь потребовалась Гитлеру для запускаемого с большим размахом процесса уничтожения евреев. Позже не было более возможности возобновить уничтожение больных.

2. Также в сентябре 1939 года в Германии началась акция уничтожения цыган. Она была повсеместно подхвачена и проводилась сначала в концентрационных лагерях, затем в два этапа, в 1941 и в 1943 годах переведена в лагеря уничтожения. Начиная с 1941 года цыгане в оккупированных странах Восточной Европы уничтожались столь же систематически, как и жившие там евреи. Эти массовые убийства происходили в совершенном безмолвии, возможно потому что их нисколько не подготавливали с пропагандистской точки зрения и никто их не комментировал, и позже они практически не были исследованы детально. О них не говорили, когда они произошли, и сегодня об этом знают немного больше того, что это было. Документы редки. Оценки числа убитых доходят до 500 000. Из 25 000 цыган, живших в 1939 году в Германии, в 1945 году оставалось в живых наверняка только около 5000.

3. Примерно месяцем позже, в октябре 1939 года, по окончании военных действий в Польше, следует датировать начало третьей серии гитлеровских массовых убийств, чьими жертвами были польская интеллигенция и правящая прослойка общества, и которая затем длилась в течение пяти лет. В этом случае письменного приказа Гитлера нет — письменный приказ об уничтожении больных остался последним в этом роде, — но лишь устные распоряжения, которые однако равным образом засвидетельствованы и равным образом строго выполнялись. Например, Гейдрих в одном сообщении от 2 июля 1940 года, в котором излагает жалобы вермахта на ужасное немецкое властвование в Польше, говорит об «исключительно радикальном особом приказе Фюрера (например, приказ о ликвидации многочисленных представителей польских правящих кругов, которых были тысячи)», а генерал–губернатор оккупированной Польши Франк цитирует устное наставление Гитлера от 30 мая 1940 года: «Что мы теперь определили относящимся к управляющей прослойки Польши — это следует ликвидировать, что снова займет освободившееся место, следует установить и в соответствующий отрезок времени снова устранить». Это подтверждает с несомненностью, что по приказанию Гитлера в течение пяти лет не только евреи, но также и поляки нееврейского происхождения в своей стране бесправно и тотально подвергались произволу, и что при этом именно представители образованных слоев — священники, учителя, профессора, журналисты, предприниматели — становились жертвами кампании по уничтожению. К чему они стремились, можно представить из докладной записки Гиммлера в мае 1940 года (Гиммлер в отношении преступлений Гитлера всегда был его правой рукой, и поэтому в этих делах его можно рассматривать в качестве рупора его фюрера):

«Для ненемецкого населения Востока не должно быть школ иных, кроме как четырехклассных начальных школ. Целью этой начальной школы должно быть исключительно: простой счет максимум до 500, написание имени, учение о том, что божеской заповедью является повиновение в отношении немцев, честность, прилежание и усердие. Чтение я не считаю необходимым. Кроме этой школы, на Востоке не должно быть вообще никакой школы… Население генерал–губернаторства принудительно составляется после последовательного проведения этих мер в течение следующих десяти лет из оставшегося малоценного населения… Это население без руководителей будет оставаться в распоряжении в качестве рабочей силы и будет поставлять Германии ежегодно рабочих сезонных и для особых производств (дороги, каменоломни, стройки)».

Эта децивилизация древнего культурного народа была естественно сама по себе преступлением, но кроме того, она включала преступление массового уничтожения польских образованных слоев. Точное число образованных поляков, которые стали жертвами этого систематического массового убийства, определить сложнее, чем число убитых евреев. В целом Польша потеряла по официальным польским данным за шесть военных лет около шести миллионов человек, из которых около трех миллионов были убитые евреи. Не более 300 000 поляков погибли в сражениях. Если посчитать 700 000 в качестве беженцев и естественной убыли, то остаётся два миллиона, из которых достоверно половина должна приходиться на счет планомерных мер по уничтожению управляющей прослойки. Остальных следует отнести на счет репрессивных санкций в ходе борьбы с партизанами, проводившихся с большой неосмотрительностью массовых переселений и всеобщего террора для устрашения со стороны оккупационных властей.

4. Германская политика по отношению русскому населению в течение двух–трех лет оккупации огромных русских областей точно соответствовала изложенной выше политике в отношении Польши: истребление управляющих слоев, лишение прав и порабощение остальной массы населения. Польша — прежде планировавшаяся Гитлером для более снисходительной участи, а именно — существование в качестве вспомогательного народа, как венгры, румыны, словаки и болгары — была ведь, после того, как она отвергла эту роль, подвергнута не только наказанию за этот отказ, но также она играла роль разминки для планировавшейся в России политики уничтожения и порабощения. В России однако по сравнению с Польшей было два отличия, которые еще более обостряли эту политику.

Во–первых, русские высшие прослойки были коммунистическими, реально или мнимо (в то время как польские были преимущественно консервативно–католическими), что позволяло отбросить последние сдерживающие факторы при их систематическом уничтожении. Во–вторых, в преступлениях в России, в отличие от Польши, вольно или невольно участвовал и вермахт.

В Польше генерал–полковник Бласковиц, первый военный командующий оккупированной области (который после этого был отстранен от занимаемой должности), еще в первую военную зиму в частной жалобе выражает свой ужас от того, что за линиями немецких войск «бушуют звериные и патологические инстинкты»; а Гейдрих в своем уже цитированном докладе от 2 июля 1940 года указывал на то, что «исключительно радикальный» приказ Фюрера естественно не может быть сообщен всем командным пунктам сухопутных войск, «так что извне действия полиции и СС выглядят как самовольное, жестокое самоуправство». Гитлер полагал, что в России больше нельзя позволить армии сохранять такую невинность. Уже 30 марта 1941 года, то есть за несколько месяцев до начала войны, он выступил перед высшими офицерами с речью, в которой выложил всё начистоту: «Мы должны отречься от позиции солдатского товарищества. Коммунист прежде не был товарищем и после товарищем не будет. Речь идет о войне на уничтожение… Мы ведем войну не для того, чтобы сохранить врага… На Востоке жестокость работает на будущее». Насколько генералы вермахта следовали таким призывам, насколько исполнялся в особенности пресловутый приказ Гитлера о предании смерти всех попавших в плен политических комиссаров, сегодня не оспаривается. Не оспаривается судьба русских военнопленных в руках немцев. По сводке статистической службы при ОКВ [25] от 1 мая 1944 года до этого момента было взято в плен 5,16 миллионов русских, большинство из них во время первой кампании 1941 года. Из них осталось в живых на тот момент еще 1 871 000. 473 000 были отмечены как «казненные», 67 000 как убежавшие. Остальные — почти три миллиона — умерли в лагерях военнопленных, большей частью от голода. Абсолютно соответствующим образом позже многие немецкие военнопленные не пережили русский плен.