Чтение онлайн

До сих пор нет убедительного объяснения для этого — можно попробовать назвать так: акта безумия Гитлера. Ведь подумайте: объявление войны было же практически чистым приглашением Америке со своей стороны вести войну против Германии. Потому что для активного ведения войны Германии против Америки у Гитлера не было никаких средств, даже не было дальних бомбардировщиков, которые могли бы нанести Америке один–два булавочных укола. И этим приглашением к войне Гитлер сделал американскому президенту Рузвельту наибольшее одолжение, потому что уже более года Рузвельт своими всё более открытой поддержкой Англии и в заключение открытыми военными действиями в Атлантике пытался спровоцировать Гитлера на войну — войну, которой Рузвельт, единственный среди всех противников Гитлера, желал без каких–либо сомнений, потому что считал её необходимой, но которую в свете сопротивления в собственной стране не мог начать сам. Гитлер более года благоразумно не давал себя спровоцировать, наоборот, поддержанием угрозы со стороны Японии, которую он воодушевлял и укреплял, предпринимал все попытки отстранить Америку от какого–либо участия в европейской войне. И как раз теперь эта политика устранения достигла своего наибольшего успеха: 7-го декабря нападением на американский тихоокеанский флот в Перл — Харборе Япония со своей стороны начала войну против Америки. Если бы Германия и дальше вела себя спокойно — каким образом Рузвельт смог бы свою страну, которой бросила вызов Япония, направить в наступление на Германию, которая ей не сделала ничего, а не на Японию? Как бы смог он это объяснить американскому народу? Своим объявлением войны Гитлер избавил его от этой работы.

Из безоговорочной и роковой верности [21] Японии? Об этом нельзя говорить серьёзно. Не было никаких обязательств Германии по участию в войне, которую Япония начала на свой страх и риск — равно как и наоборот. Германо–японо–итальянский Тройственный пакт, заключенный в сентябре 1940 года, был чисто оборонительным союзом. Соответственно Япония не обязана была принимать участия в немецкой агрессивной войне против России. Наоборот: в то время, как в апреле 1941 года стало явно, что будет нападение Германии на Россию, Япония заключила с Россией соглашение о нейтралитете, которое она также корректно исполняла. И это были сибирские войска, снятые с русско–японской военной границы в Манчжурии, которые остановили германское наступление под Москвой. У Гитлера было не только юридическое, но также и моральное полное право рассматривать войну Японии против Америки как желанную операцию отвлечения и разгрузки, которой она могла бы стать для Германии, и он мог бы с такой же холодной усмешкой наблюдать за ней, как Япония наблюдала немецкую войну против России, тем более что он же не мог ничего сделать, чтобы оказать Японии какую бы то ни было активную поддержку. А то, что он не был человеком, позволяющим влиять на свою политику сентиментальным чувствам преданности, нет нужды и говорить.

Нет, что побудило Гитлера теперь самому добиться вступления Америки в войну с Германией, что он до этого всеми силами задерживал, было не японское нападение на Пёрл — Харбор, а успешное русское контрнаступление под Москвой, которое убедительно дало Гитлеру интуитивное понимание того, «что больше не может быть достигнута никакая победа». Об этом можно говорить с достаточной уверенностью. Но этим поступок Гитлера не объясняется. Если смотреть на него как на жест отчаяния, то объявление войны Америке не имеет смысла.

Было ли это объявление войны скрытым призывом о помощи? В декабре 1941 выяснилось не только то, что в последующем ходе войны подтвердилось: что Россия со своим более чем двухсотмиллионным населением просто–напросто сильнее Германии с её восьмьюдесятью миллионами, и что эта преобладающая сила должна проявиться в будущем. События в декабре предвещали казалось еще нечто, что тогда пока еще (не в последнюю очередь благодаря силе воли Гитлера) было избегнуто: немедленную наполеоновскую катастрофу при двойном воздействии русского наступления и русской зимы. В свете этой возможности можно представить себе, что Гитлер теперь как раз хотел вызвать англо–американское вторжение на Западе, чтобы проиграть войну по крайней мере против западных держав, от которых побежденная Германия могла надеяться на мягкое обращение. Но против этого говорит то, что тремя годами позже, когда дело действительно зашло столь далеко, что у Германии был только выбор — принять ли смертельный удар лучше на Западе или на Востоке, Гитлер сделал противоположный выбор — о чем еще пойдет речь в главе «Предательство». Против этого говорит также то, что Гитлер точно знал состояния мобилизации и вооружения американцев: зимой 1941–42 года западные державы при всем желании еще не были готовы к вторжению, причем американцы еще менее, чем англичане. Или Гитлер надеялся, что создание американо–англо–русской коалиции, которая могла быть только весьма противоестественной коалицией, посеет раздор среди его врагов? Верил ли он в особенности, что как раз Америка с Россией очень скоро вступят в борьбу, которую он тогда смог бы использовать, чтобы вытащить голову из петли? Это было бы в положении, в котором «победа была более недостижима» хотя и умозрительным, но вообще–то не совсем нереалистическим соображением. Россия и Англия / Америка действительно в дальнейшем ходе войны несколько раз серьезно спорили друг с другом: в 1942 и в 1943 — о «втором фронте в Европе», в 1943 и в 1944 — о судьбе Польши, и наконец, в 1945 году о Германии (причем конечно же Англия Черчилля была гораздо более упрямым спорщиком, чем Америка Рузвельта). То, из чего позже выросла «холодная война», подготавливалось в целом уже во время Второй мировой войны, и даже в 1941 году не нужно было иметь дара пророчества, чтобы рассчитывать на такое развитие событий. Только вот Гитлер, когда эти события наступили, не сделал ни малейших усилий, чтобы их использовать. Сепаратный мир с Россией на базе статус–кво, заключить который потенциально можно было бы в 1942 и даже в 1943 году (поскольку русские в одиночку, истекая кровью из тысяч ран, несли почти всю тяжесть войны и напрасно взывали об открытии «второго фронта в Европе»), Гитлер всегда отвергал. Возможность же мира на Западе он утратил из–за ужасных преступлений как раз в годы после 1941.

При поиске мотивов непонятного объявления войны Гитлером Америке используются предположения, потому что сам он не раскрыл своих мотивов. Это объявление войны не только является самой непостижимой из ошибок, которыми он в 1940 и 1941 годах почти уже полную победу превратил в неминуемое поражение; это было также и самое единоличное из его единоличных решений. До того, как он высказал его перед собранным для этой цели заседанием рейхстага, он не говорил на эту тему ни с кем: ни с генералами своего военного окружения, с которыми он с начала войны с Россией проводил большую часть дня; ни со своим министром иностранных дел; тем более и не со своим правительством, которое он ни разу более не собирал с 1938 года. Но перед двумя иностранными посетителями, датским министром иностранных дел Скавениусом и хорватским министром иностранных дел Лорковичем он уже 27-го ноября (когда русское контрнаступление вовсе еще не начиналось, а только лишь было остановлено немецкое наступление на Москву) вел странные речи, которые были записаны. «Я и в этом холоден как лед», — сказал он, — «Если немецкий народ когда–то больше не будет достаточно силен и готов пожертвовать свою кровь для своего существования, то он должен будет исчезнуть и быть уничтоженным другой, более сильной державой… В таком случае я не пролью по немецкому народу ни одной слезы». Зловещие слова. В 1945 году Гитлер действительно отдал приказ — все, что еще осталось в Германии, уничтожить и отнять у немецкого народа любую возможность для выживания — таким образом наказать его за то, что он оказался неспособным к покорению мира. Уже теперь, при первом поражении, неожиданно всплывает эта предательская мысль. И она соответствует характерной черте Гитлера, о которой мы уже знаем: его склонности делать самые радикальные выводы — да притом «холодно как лед» и «быстро как молния». Было ли объявление войны Америке первым признаком того, что Гитлер внутренне переключился? Решился ли он уже теперь на то, что если уж он не может войти в историю величайшим завоевателем и триумфатором, то по крайней мере сможет стать архитектором величайшей катастрофы?

Достоверно одно: объявлением войны Америке Гитлер подтвердил поражение, которое дало о себе знать финалом событий под Москвой. И с 1942 года он не сделал больше ничего, чтобы предотвратить его. Он не проявлял больше инициатив, ни политических, ни военных. Находчивость, в которой нельзя было ему отказать в предыдущие годы, с 1942 года как ветром сдуло. Политические шансы, которые вполне еще возникали, чтобы из проигранной войны как–то выйти, оставались без внимания — даже военные шансы, чтобы военную удачу возможно все же еще повернуть в свою сторону, как например поразительные победы Роммеля в Африке летом 1942 года. Как будто Гитлер больше не интересовался победой, но только еще чем–то другим.

Примечательно также, что в эти годы Гитлер все больше и больше прячется от людей. Его больше не видно и не слышно. Нет больше контактов с массами, посещений фронта, осмотров городов после бомбежек, практически нет больше публичных речей. Гитлер живет теперь только в своей военной ставке. Правда, там он еще управляет, абсолютно как прежде, отстраняет и замещает генералов как на конвейере, и все военные решения принимает сам — часто странные решения, как пожертвование Шестой армией в Сталинграде. Его стратегия в эти годы упрямая, лишенная фантазии, его единственный рецепт: «Держаться любой ценой». Цена уплачивается, но несмотря на это удержаться не получается. Захваченные области одна за другой теряются, с конца 1942 года на востоке, с 1944 года также и на западе. Гитлер не реагирует на это; он ведет затяжную борьбу на сдерживание — очевидно, что больше не за победу, но за время. Что примечательно: прежде у него никогда не хватало времени. Теперь он сражается за время.

Но он еще сражается, и ему еще требуется время. Для чего? У Гитлера всегда были две цели: господство Германии над Европой и уничтожение евреев. Первого он не достиг. Теперь он концентрируется на втором. В то время, как немецкие армии ведут свою длительную, жертвенную и напрасную борьбу на затягивание, день за днем катятся поезда с человеческим грузов в лагеря уничтожения. В январе 1942 года было отдано распоряжение об «окончательном решении еврейского вопроса».

В годы, предшествовавшие 1941, весь мир, затаив дыхание, следил за политической и военной деятельностью Гитлера. Теперь это время прошло. От чего теперь у людей во всем мире перехватывало дыхание, то были его преступления.

Без сомнения, Гитлер является фигурой мировой истории; но в такой же степени он принадлежит и к криминальной хронике. Он пытался, правда безуспешно, посредством завоевательных войн основать всемирный рейх. При подобных предприятиях всегда будет проливаться много крови; несмотря на это, никого из великих завоевателей, от Александра до Наполеона, отнюдь не называют преступниками. Гитлер является преступником не из–за того, что он брал с них пример.

Он является преступником по совершенно иной причине. Гитлер велел погубить бесчисленное множество безобидных людей без какой–либо военной или политической цели, но для своего личного удовлетворения. В этом отношении его можно сравнивать не с Александром Македонским и Наполеоном, а с серийными убийцами женщин Кюртеном и мальчиков Хаарманом, с той лишь разницей, что он с индустриальным размахом делал то, что те совершали кустарным способом, так что его жертвы исчислялись не дюжинами или сотнями, а миллионами. Если совсем просто, то он был массовым убийцей.

Мы используем это слово в его точном, криминологическом значении, вовсе не в риторически–полемическом смысле, в котором иногда бросают в лицо упрек политикам и генералам, посылающим на смерть своих врагов или своих солдат. Политики (и генералы) во все времена и во всех странах оказываются в ситуации, когда им приходится посылать на смерть — во время войны, гражданской войны, во время государственных кризисов и во времена революций. Это не делает из них преступников. Вообще же у народов всегда есть тонкое чутье на то, идет ли их повелитель на это только по необходимости или же услаждает свои тайные страсти. Слава жестокого властелина остается всегда запятнанной, даже если он при этом был дельным правителем. Это относится, например, к Сталину. Гитлер среди прочего также был жестоким правителем и тем самым вообще–то исключительным явлением в немецкой истории. До Гитлера жестоких правителей находят в немецкой истории гораздо реже, чем в случае России и Франции. Но не об этом здесь речь. Гитлер был жестоким не только как правитель и как завоеватель. Особенность Гитлера в том, что он приказывал убивать в таких невообразимых масштабах и тогда, когда, исходя из государственного благоразумия, для этого не было ни малейшего основания или повода. Да, иногда его массовые убийства были как раз противоположны его политическим и военным интересам. Войну против России, например, которую как мы теперь знаем, невозможно было выиграть в военном отношении, он возможно смог бы выиграть политически, если бы выступил в качестве освободителя, а не уничтожителя. Но его кровожадность была сильнее, чем его несомненно немалая способность к политическому расчету.