Чтение онлайн

Константин снова пригубил кубок. Черные лики святых на древних образах, под колеблющимся пламенем свечей и лампад, казалось, с грустным одобрением кивают храброму государю.

— Другие, — продолжал базилей, — другие византийцы царского рода примирились уже с судьбой. Одни бежали и будут еще бежать в страны франков, чтобы служить их властителям, обучать юношей речи эллинов и римлян, писать трактаты. Иные станут торговать нашей царской кровью, вступая в корыстные браки. Иные, может, завтра начнут уже служить султану, обрезанные наскоро муллою или сохранив крайнюю плоть. Я же встречу врагов Константинополя мечом, благородный наш друг. И не паду, не пролив своей рукою черной крови извечных, заклятых врагов моего города и рода.

Орхан возвращался из дворца Константина по многолюдным, несмотря на позднюю пору, улицам столицы. Озаренные изнутри ярким светом, окруженные толпами не вместившихся в них прихожан цареградские храмы гремели торжественными песнопениями. Завтра в них закипит резня, насилия и грабеж, завтра их ждет осквернение. В ту же ночь, последнюю ночь во славе, константинопольские храмы возносили к престолу всевышнего мольбы бесчисленных, отчаявшихся душ. Сопровождаемый верным татарином, шах — заде Орхан, не задерживаясь у храмов чужого бога, проследовал к своему дому, чтобы вкусить недолгий отдых перед надвигающимся грозным днем.

11

Нуретдин—ага, при пристальном внимании общества, продолжал в замке Леричи рассказ об участи Царя — города, — о том, что мог увидеть простой беглец, бывший янычарский сотник. А сам вспоминал места, где пролег путь шах — заде Орхана в новое изгнание.

Утром двадцать девятого мая, почти два года тому назад, османские войска двинулись на штурм по всей пятнадцатимильной окружности городских укреплений. Неисчислимые толпы с яростным ревом, словно гигантский морской вал, хлынули к стенам и башням с суши и залива. Орудия, камнеметы, суда, тараны, осадные башни и лестницы — все было вновь пущено в дело, чтобы преодолеть тысячелетнюю преграду. Но стены стояли крепко. Турок с них жгли огнем и свинцом, обваривали кипятком, слепили кипящей смолой, расстреливали из аркебуз, арбалетов и луков. Их рубили топорами, мечами и саблями, резали, давили и оглушали камнями. Волна, штурмующих дохлестнула до зубцов. Но толща ее была все — таки из плоти, кричащей, истекающей кровью, умирающей. И первая волна, спадая, отхлынула от великого города на Босфоре.

Тогда Орхан и увидел: армия осман вовсе не непобедима. Даже мечтая о сладостном рае мусульман, мгновенно принимающем павшего газия, османы, устрашенные, отступали, увидев страшный лик смерти. Султан Мухаммед, однако, снова и снова посылал своих воинов на приступ.

Хаким Орхан теперь усердно трудился у амбразур, извлекая из тел защитников стрелы, делая перевязки, отдавая приказания своим помощницам — монахиням. Но рев гигантской битвы то и дело властно привлекал бывалого воина к бойнице — взглянуть на происходящее. Орхан видел, как гибнут сотнями и тысячами мужи его народа у стен, как топчут их тела, бросаясь вперед, новые орды нападающих. Там умирали его товарищи, столько раз вместе с ним рубившиеся в иных сражениях, гибли не в сече — в бойне, протянувшейся кругом на целых пятнадцать миль. И шах — заде, скрежеща зубами, мешая слезы с едким потом, заливавшим лицо, возвращался к своим раненым, грекам и франкам, стараясь не видеть, не слышать всего, что творилось внизу.

Отбит пятый шквал приступа, шестой. Но редкая цепь обороняющихся истаяла почти совсем. И здесь, над вратами Романа, тоже падают люди от стрел и пуль, летящих с высокой осадной башни. Османы стали умнее: не подводя эти чудовища слишком близко, дабы их не достали греческим огнем, они посадили на вершины подвижных веж лучших стрелков и поражают оттуда защитников Константинополя. Вот, схватившись за грудь, упал гигант серб — один из телохранителей императора. Вот отшатнулся от бойницы, выпустив из рук арбалет, Орханов знакомец, зограф Критобул; шах — заде подхватил в объятия молодого художника, но остекленевшие глаза грека сказали ясно, что лекарь тому уже не нужен. Вот разразился проклятиями Джустиньяни — тяжелый дротик из арбалета пробил генуэзцу руку. Орхан отвел его в сторону, перевязал.

— Опасности нет, мой Джованни, — заверил он франка. — Сухожилья не задеты, и я остановил кровь.

— Спасибо, принц, — молвил кондотьер. — Но я все равно ухожу из города.

— Подумай, что говоришь! — уставился на него Орхан. — Ведь ты начальник всей обороны столицы! Базилей вверил тебе жизнь и честь!

— Разве ты не видишь, высокородный мой товарищ, что все погибло? — спросил Джустиньяни.

— Но ты дал царю клятву!

— Защищать город, но не умереть в нем, — сказал кондотьер. — Взгляни вокруг — Константинополь просто уже некому защищать, проклятые греки не хотят сражаться. Уходи со мною, принц, — добавил Джованни Лонго. — Тебе нельзя попадаться в руки султану. Переправимся в Перу, пока еще возможно. Там ждет меня корабль.

Орхан покачал головой. Он не верил более франку, не пожелавшему до конца держать слово рыцаря.

Шах — заде видел, как Джустиньяни подошел к императору, как оба воина долго и горячо спорили. Потом генуэзец, вместе с кучкой уцелевших наемников, торопливо спустился со стены и затерялся в одном из переулков, выходивших к укреплениям.

И сразу, словно то был сигнал, многие тысячи турецких глоток испустили рев, исполненный свирепого торжества. Ворота святого Романа еще держались. Но вдали и вблизи, в нескольких местах, девятый вал великого приступа перехлестнул многовековые. константинопольские стены. Густые потоки осман потекли вдоль зубцов, сметая последних защитников. Орхан увидел, как османы распахнули другие ворота, слева — Маландийские, справа — Харисийские, на дороге к Адрианополю, и главные силы осаждающих хлынули в город. Толпы турок бежали уже к Романовым воротам, чтобы раскрыть их перед черным конем падишаха.

— Вам тоже пора уходить, принц Орхан, — сказал, подойдя, забрызганный кровью последний кесарь Рума. — Пробирайтесь немедля в Галату и уезжайте оттуда, покуда вас не узнали. Франки много дали бы, поверьте, чтобы сделать султану такой подарок.

— А вы, государь?

— Свою судьбу я встречу здесь, — молвил базилей. — Прощайте, принц осман, вы были нам добрым другом.

Базилей отстегнул и сбросил к ногам пурпурное корзно[73], надвинул на глаза стальной шлем. Теперь императора можно было узнать только по двуглавым орлам, вышитым золотом на голенищах его сапог: такие могли носить лишь сам кесарь и его семья. Базилей, подняв меч, сбежал по лестницам вниз. За ним последовали самые верные — Кантакузены — братья, Феофил Палеолог, оставшиеся генуэзцы Леонардо и Мануэле, горстка телохранителей.

12

Константинополь был обречен.

«Надо уходить», — подумал Орхан.

Орхан не успел оглянуться, как врата и стены города — кесаря стали тылом сражения. Великое войско Мухаммеда, ворвавшись в столицу, устремилось дальше, добивая всех, кто еще противился, врываясь в хижины и дворцы. Отовсюду доносились крики участников великой драмы — торжествующие и яростные, отчаянные и жалобные. Крики мужей и жен, дев и юношей, детей и старцев. Враг вошел в огромный общий дом ромеев, враг переступал порог каждой семьи.

Шах — заде, затаясь вместе с верным слугой в глубокой нише, где еще недавно перевязывал воинов, с содроганием смотрел, как все далее от стен откатывается вал позора и крови. Напрасно ромеи с опозданием брались за меч, метали на турок черепицы и камни с крыш, защищались в домах. Напрасно другие, рухнув в пыль, молили о пощаде. Волны крови залили древние улицы, просторные площади, уютные дворики Константинополя. Крови тех, кто еще вчера были здесь хозяевами и слепо верили, что кроткий Иисус, простерши длань из — за облаков, заступится за них. Набожные ромеи искали его защиты в церквах. Но агаряне взламывали тяжелые двери церквей и убивали, насиловали, вязали новоявленных рабов в их оскверненных храмах. Волна ужасов отступала в глубь Константинополя. И крики из сотен тысяч уст в ушах Орхана и его спутников вскоре слились в единый огромный, раздирающий душу предсмертный стон. Это стенал, испуская тысячелетний дух, преданный своими людьми и миром исполинский город святого Константина.

Надо было уходить, — Орхан это понимал. Но долго еще не мог сдвинуться с места, прикованный зрелищем небывалого бедствия.

Потом шах — заде пробирался глухими улочками, сквозь покинутые дома, обходя очаги грабежа, затаиваясь в углублениях разбитых ворот и дверей. Пока, обманутый тишиной, не вошел в небольшой, затененный виноградом двор. Орхан увидел незабываемое: перед нагим телом простертой без сознания матери дюжий янычар в остервенении топтал годовалое дитя. Орхан, прянув к изуверу, не ждавшему нападения, по самую рукоять погрузил в его живот свою саблю. Из дома выбежали другие янычары, началась сеча. Орхану удалось оторваться от врагов и уйти, перепрыгивая стены иных дворов, прячась снова в тени подворотен. Но спутник его, татарин, остался на месте. Спасая господина, слуга пал, пронзенный саблями рассвирепевших турок, уложив перед тем двоих.