Чтение онлайн

— Земля Молдавская... — проговорил задумчиво Мастер. — Расскажите мне о ней, рыцарь, еще...

Тудор поудобнее уселся на выброшенном морем бревне, лицом к заходу солнца, словно хотел, повествуя, видеть родимый край.

— Древнее имя наше — волохи, — начал витязь. — Испокон веков населяли мы заднестровские земли...

Тудор рассказывал о том, как жили его предки, в дружбе со славянами, основавшими многие города и села на тех же землях, рядом с волошскими, о нашествии Чингизидов, оттеснившем их вместе в горы, о том, как возвращались на отчины прадедов, тесня в свою очередь захватчиков. О господарях и витязях, прославивших Молдову за два столетия, как стала она княжеством, о плохих и вероломных, слабых и жадных князьях, каких было на ней еще больше. Перед слушателями сотника вставали, как живые, храбрые воины — пахари той земли, спесивые и алчные бояре.

— Худо нам ныне: ворогов много, со всех сторон, — заключил сотник. — Но земля наша, пока дышим, стоять будет. И для того у моря должны держаться, Белгород наш крепить.

— Камень мужу — недолгое прибежище, — несогласно промолвил Бердыш.

— Ведаю, друже, — ответствовал Тудор. — Земля, взъерошившаяся крепостями, — земля слабых; от страха камень на ней вздыбился. Сильные не хоронятся за камнем стен и веж. И мы не строим фортецц да твердынь. Но врата земли крепкими быть должны. А Белый город — наши главные врата. Морские. Сделайте нам, синьор и друг, у моря добрую крепость, и Земля Молдавская не забудет вас вовек!

— И вправду, ваша милость, — с усмешкой поддержал Василь, — чего бы не взяться? Оживлять добрый камень не лучше ли, чем неблагодарный, переменчивый песок?

— И камню жизнь давать не всегда полезно, друзья мои, — улыбнулся Мастер. — Давние счеты с ним, конечно, у меня есть, слишком часто подводил он меня, обманывал. Да и я перед ним — не без вины; оживив, бывало, не мог защитить. Это ведь — предательство тоже. И камень меня предавал, однажды — чуть не заглотал навеки, — добавил он загадочно и грустно.

— Наш камень, синьор и друг, не обманет вас, не выдаст, — с горячностью молвил Тудор. — Белый камень Молдовы не подводит ее мастеров.

— Так вы и вправду зовете меня в Молдову, рыцарь? Строить крепость?

— Прощу оказать земле моей доверие и честь, — поднявшись на ноги, с поклоном сказал сотник. — Моя страна невелика и бедна, но назначить достойную плату славному зодчему сумеет.

Мастер встал и растроганно пожал Тудору руку.

— Благодарю. Но что на это скажут братья Сенарега, хозяева Леричей и наши?

— Генуэзцам, — усмехнулся Тудор, — мы не рабы. Пришлют из дому для меня выкуп, синьор и друг, и мы с вами, простившись с братьями, отбудем, благословись, в мой край.

— На Молдову... Решусь ли? Могу ли вам слово дать? Не знаю, не знаю... Как же все — таки быть со здешними синьорами? Я многим обязан им!

— Скорее наоборот, ваша милость, — возразил Бердыш, — Выкупа они за вас никому не давали, на харч многое не кладут. А вы строили их гнездо. И построили, вот те крест, на славу!

— Я подумаю, рыцарь, подумаю, — торопливо сказал мессер Антонио и, простившись, удалился к себе.

Когда Зодчий исчез из виду, над обрывом мелькнула зловещая тень рыжего доминиканца.

— Следит? — взглянул Тудор на Василя.

— Следит. Ненавидит пуще, чем татарина али турка.

— Но почему?

Бердыш поскреб в затылке, потянулся.

— Сей мастер, чуял я, для ихнего поповского племени — еретик. Латинский же поп на ересь да схизму более ярится, нежели на бесерменство.

— Мне это ведомо. Да причину такой злобы не могу понять.

— Представь, брате, что перед тобою иной человек стоит, — начал объяснять сведущий в делах веры работник. — И в мошне у того — сотня золотых, коих ты в руке не держал и держать не надеешься. А потом представь другого, тоже с сотней в мошне; да только половина тех золотых была уже твоею, но коварно утекла к тому, другому, когда сам ты имел надежду и вторую заполучить.

— Ну?

— Так вот, первый из них — человек иной веры. Второй же — схизматик.

— Значит, за попом нужен глаз вдвойне. В ножевом деле наш поп — мастер почище лотра. Мыслю я, надлежит нам с тобой, пане — брате...

И оба витязя, склонившись друг к другу, заговорили о делах, к которым готовились вместе как побратимы и союзники.

Близился вечер, когда Бердыш, волоча охапку прутьев для стрел, встретил опять стряпуху. Долгого разговора на сей раз не повел. Сказал только: «Пойдешь со мною на Русь?» И добавил: «Аннушка!»

Аньола затрепетала, выронила, что несла. И убежала опрометью к себе, в каморку. Там, упав на убогое жесткое ложе, плакала долго, навзрыд, — впервые с горьких дней пленения. Обиду на судьбу выплакала до конца. Бродяга Бердыш знал дело обольстителя — сберег заветное самое слово на самый конец, чтобы сказать наверняка. Ведь сколько лет на чужбине не звали Аннушкой сирую рабу! И настало прояснение. И поняла Аньола, то — ее мужик, муж. От него рожать ей ребят, с ним — растить. С ним и жизнь прожить, на радость и горе вместе идя, как сказано в святой брачной клятве.

И вспомнилось настойчивое ухаживание Бердыша, без обычных мужицких приемов — медвежьих объятий и щипков, без приглашений на сеновал или в буйные травы за воротами. Коли взять, то насовсем, — так хотел, видела Аньола, этот муж. Рисовал казавшееся несбыточным; говорил о зимовнике, присмотренном на крае воли, за степью, о пасеке за тыном, огороде. О поросятах да курах, о важном индюке да петухе — певуне. Рядом с двориком там ждет их речка, камышовая кровля на хате — чуток набекрень, как у конника в дозоре — шапка. Глубокий лог вокруг зарос терном да дикими яблонями, не добраться лихому человеку вовек. И будут у них там детушки. И пес Полкан, кудлатый и добрый. И кот Василь, хозяину тезка, спесивец и драчун.

Василь бередил душу, звал, Аньола — отказывалась. «Что скажу, — твердила, — отцу — матери, коли живы? И какая жена тебе буду? Да и ты, Вася, на кой мне в эту пору мою? Быть бабой, вытаскивать тебя из шинка, рожать? Не выйдет уже из меня такая, Вася, баба, какая надобна тебе. Я, — говорила Аньола, — сама ведь уже не пойму, кто я есть и веры какой, бес знает, где прошатавшись, — ни православная, ни бесерменка, ни латинка. А ты — каков был, таков и есть, русак — русаком. Чай, бить меня еще захочешь?» — смеялась она, уперев кулаки в крутые бока. «Не, не буду, — ответствовал Бердыш, лениво и хитро щурясь. — Лишняя работа — кому она нужна? Бей лучше ты меня». «А ну, попробую!» — радовалась она, и серьезная беседа оканчивалась веселой возней. «Я женка шалая, — говорила в другой раз стряпуха, — могу и изменить». «Ин будь по — твоему, — отвечал Бердыш с деланной покорностью. — Верная жена — собаки злее».

И вот, бросил неотвязный и уже милый, припасенное заветное слово, и проснулось в душе все родное, что, казалось, навек отошло.

Отплакавшись, села, стала заплетать косу. Пришло наконец, сбылось, случилась ее встреча на тропах жизни, главнейшая. А через час Аннушке, пока еще Аньоле, к хозяину идти, в хозяйскую ложиться постель —

Мессер Пьетро в тот вечер был ласков как на грех особенно. Утолив себя, помолился, вздохнул. И, устраиваясь на перине рядом, проворчал:

— Скучаешь, вижу, скучаешь ты здесь... Погоди недельку — и будет у нас большое, веселое общество. Появятся кавалеры — будет с кем потанцевать, благо я не ревнив.