Чтение онлайн

В Хан-Гилене и в южных землях правил лишь один верховный бог - Лорд Света. Но на севере, где старые обычаи держались крепко, существовал культ не одного, а двух богов: Света и его сестры Тьмы, возникших одновременно и равноправных, Аварьяна и Уверьен, Солнца и Тени, вечно связанных друг с другом и вечно сражающихся. У каждого имелись свои жрецы и свои жертвоприношения. Для Аварьяна это был святой огонь и хвалебные песнопения, а для его сестры - тьма, молчание и кровь избранных жертв. Поклонение Аварьяну сосредоточивалось в храмах вокруг его жрецов с кручеными ожерельями. Уверьен не переносила ни стен, йи образов. Ее царство было царством воздуха и темноты, ее жрецы избирали и приносили жертвы тайно, в масках и капюшонах, всегда безымянные. В ее священных рощах и в потаенных местах земли они отправляли ее таинства, никогда не допуская присутствия посторонних. Вадин скорчился за камнем, стараясь заставить молчать даже собственное сердце. Он проделал длинный и мучительный путь от замка к месту поклонения богине в роще на отроге горы, которой никогда не касался топор. Длинный путь, последнюю и самую трудную часть которого пришлось пройти пешком, крадущейся походкой опытного охотника, причем перед ним шел тот, кто был еще лучшим охотником, чем он. Но принц Моранден не ожидал, что его будут преследовать. Он спокойно выехал с соколом на запястье, словно желая поохотиться. Никто, кроме Вадина, не заметил его отъезда и не посмел следовать за ним. Что бы Моранден ни думал о том, кто сместил его, в присутствии людей он улыбался и выражал ему подобающее почтение. Но при каждой удобной возможности он под тем или иным предлогом удалялся. Чаще всего - на охоту, простую или соколиную, или же в свои поместья, поскольку был лордом Западных Окраин. У Вадина не было ни права, ни обязанности пробираться за ним подобно шпиону или убийце. Но Мирейн ушел туда, куда Вадин не мог за ним последовать, - в храм Аварьяна. Для жрецов Солнца это был день поста, темное время Ясной Луны, когда сила богов ослабевала перед мощью Тьмы; они пели и молились от одного восхода солнца до другого, поддерживая силу бога собственной силой. Мирейн, который на второй день после своего появления отправился туда петь закатный гимн, нашел там самый теплый прием во всем Яноне, за исключением общества собственного деда; с тех пор он старался уходить в храм как мог чаще. И недвусмысленно дал понять Вадину, чтобы тот не следовал за ним по пятам как собачонка, даже во внешние покои, открытые для любого посетителя. Таким образом, Вадин был свободен, но радости это ему не доставляло. Он проснулся на рассвете. Проснулся от кошмара, который преследовал его еще долго после пробуждения. Мирейна уже не было. Вадин поднялся, натянул первую попавшуюся под руку одежду и с крайним отвращением взглянул на завтрак, который оставили ему слуги Мирейна. Не притронувшись кеде, он побрел сам не зная куда, пока не оказался на конюшне, где увидел, как Моранден седлает мышастого с черными полосами жеребца. Не задумываясь о том, что делает, Вадин набросил на Рами седло и уздечку и направил ее вдогонку за Моранденом. Задумайся он - и ему пришлось бы признать, что в нем таится подспудное желание подойти к принцу, который был когда-то добр к нему, и ответить на доброту. Объяснить предательство, которого Моранден несомненно и не заметил среди множества других. Моранден ехал без напряжения, но быстро, не слишком скрываясь, почти прямо к роще. Здесь никто не охотился, если дорожил жизнью и душой, и никто не путешествовал под этими тенистыми деревьями ради удовольствия. Принц не спускал своего сокола. Он не повернул назад даже при встрече со стражами рощи, черными птицами богини, которые, казалось, облепили каждую ветку. Воздух был наполнен их криками, земля покрыта их мерзкими испражнениями. Вадин содрогнулся в своем тайнике. Либо прибытие Морандена замаскировало его собственное, либо он двигался более умело, чем ожидал, но птицы не обратили на него никакого внимания. Сам лес, однако, словно бы содрогнулся от возмущения: этот чужестранец, по приказу самого короля обязанный служить сыну Солнца, вторгся во владения Тьмы! Небо потемнело от грозовых туч, сгущая тени под деревьями, где птицы богини одна за другой устраивались на отдых. Моранден стоял на расстоянии короткого броска копья от Вадина, у края открытой поляны, на которой, впрочем, царил такой же мрак. Земля здесь была голой - ни травинки, ни цветка, только в центре лежала каменная плита. Грубая, не обработанная человеческими руками, она поднималась из бесплодной земли; на ней лежал большой ворох темно-красных, как кровь из сердца, цветов. Не насмешка ли это над цветами, украшающими храм Аварьяна в то время, когда его сила растет? Или алтарь Аварьяна был насмешкой над Уверьен? Вадин снова вздрогнул. Это место было чуждо ему. Рожденный на севере, он боялся богини и оказывал ей надлежащее почтение, но никогда не находил в себе силы любить се. Для Уверьен любовь была слабостью. Богиня питалась страхом и горечью ненависти. Моранден неподвижно застыл с соколом на руке. Его конь остался на опушке леса, слишком далеко, чтобы принц мог быстро исчезнуть отсюда. Вадин не видел лица Морандена, зато видел, что его плечи и спина напряглись, а свободная рука сжалась в кулак. Сумеречный воздух пришел в волнение и сгустился. Вадин еле сдержал крик. Там, где только что была пустота, полукругом стояли люди. Черные рясы, черные капюшоны - ни лиц, ни рук, ни просвета. Они молчали, эти жрецы богини. Или жрицы? Различить это было невозможно. Одна фигура скользнула вперед. Моранден задрожал, как будто его охватила внезапная судорога, но не отступил. Возможно, он просто не мог двинуться. Захлопали крылья: с руки принца сорвался сокол, оборвав путы. Птицу накрыла чернота. Лишь одноединственное перо, сверкнувшее холодным золотым блеском, кружась по спирали, упало к ногам Морандена. Птицы богини удалились. От сокола не осталось ни крови, ни костей, ни даже висевших на путах колокольчиков. - Лакомый кусочек, - произнес резкий и пронзительный голос. Удивленно взглянув на фигуру в рясе, Вадин увидел на ее плече черную птицу. Клюв птицы приоткрылся. - Такого жертвоприношения пока хватит, - сказала она.
– Пока. Чего ты ожидаешь взамен? Рука Морандена была поднята, словно сокол еще сидел на ней. Он очень медленно опустил ее. - Что...
– невнятно пробормотал он, потряс головой и поднял ее, глубоко втянув воздух.
– Я ничего не ожидаю. Я пришел, поскольку был призван. Разве не будет ритуала? Неужели я потерял своего лучшего сокола понапрасну? - Ритуал будет. Теперь звучал уже голос смертного, и на сей раз он возник не внутри круга, а за ним. Позади алтаря стояла женщина в такой же рясе, как все остальные. Но капюшон был откинут с ее лица, которое не было ни молодым, ни нежным, но прекрасным и одновременно наводящим ужас, как цветы на камне. - Ритуал будет, - повторила она, выступая вперед.
– И ты еще раз станешь Юным Богом. Но только один раз. В дальнейшем мы покончим с притворством и не ограничимся кровью бессловесных тварей. Черная птица оставила свой насест и устроилась на плече у женщины. Она пальцем пригладила перья птицы, что-то ей ласково шепча. Моранден по-прежнему стоял в напряжении, но это было уже другое напряжение: в нем чувствовалось меньше страха, меньше благоговения и больше нетерпения. - Притворство? Что ты имеешь в виду под притворством? Это ведь и есть ритуал: танец, совокупление. Жертва. - Жертва, - повторила она, - да, жертва. Дыхание Морандена со свистом вырвалось сквозь стиснутые зубы. - Ты не... Ее рука чуть приподнялась, как бы подтверждая его догадку. - Но это запрещено. - Кем?
– Жрица остановилась прямо перед ним; птица на ее плече не шевелилась, поблескивая глазами.
– Кем, Моранден? Жрецами жгучего Аварьяна и королем, который стал его марионеткой. Он отдал дочь Солнцу, тогда как по давнему обычаю она должна была уйти во Тьму. Но в конце концов богиня получила ее кровь. - В таком случае богиня может быть довольна. - Боги никогда не бывают довольны. Спина Морандена напряглась. - Значит, я еще раз сыграю Юного Бога, но это будет лишь подобием ритуала. Я предпочел бы, чтобы ты предупредила меня. Конечно же, эта женщина была леди Одия, еще более великолепная, чем утверждали ходившие о ней слухи. Казалось, она разрывается между яростью и горьким смехом. - Ты прекрасный образчик мужчины, дитя мое, и весьма по вкусу госпоже. Но ты глупец. Как я уже сказала, ты еще раз сыграешь роль Бога. Затем отречешься в пользу другого. Другой пройдет полный древний ритуал. - И умрет в его процессе, - резко сказал Моранден.
– Мне это не нравится, мать. Было время, когда каждый девятый год на благо племени умирал молодой человек, и, возможно, племени от этого была польза. Сам я в этом сомневаюсь. Расточительство есть расточительство, даже во имя богов. - Глупец, - сказала леди Одия. Черная птица снова переместилась. Ее когти вцепились в плечо Морандена. Клюв щелкнул возле уха принца, который стоял не двигаясь, не дыша, почти потеряв все свое высокомерие. - Жертва никогда не бывает расточительством. Особенно когда она может купить расположение богини. - Это убийство. - Убийство, - эхом отозвалась птица, насмехаясь над ним.
– Человек, ты хочешь быть королем? - Я хочу быть королем, - ответил Моранден, и это было далеко не трусостью - говорить спокойно, когда на плече расселюсь подобное кошмарное создание. -Но какое это имеет отношение к... Птица легонько клюнула его около глаза. Голова принца дернулась, рука взлетела вверх. - Человек, - сказала птица, останавливая его руку на полпути, - ты хочешь быть королем. Что бы ты отдал за трон? - Что угодно, - скрипнул зубами Моранден.
– Все на свете. Кроме... - Кроме, человек? - Кроме своей чести. Мою душу, - сказал он, - можешь взять. И даже жизнь, если необходимо. - Богине ничего этого не надо. Она требует лишь одного: отдай ей сына твоей сестры. Моранден должен был догадаться, чего потребует эта тварь. И все же он стоял словно оглушенный, лишившись дара речи. Его мать заговорила мягко, почти нежно: - Отдай ей мальчишку. Отдай ей существо, которое ты ненавидишь больше всего на свете, того, кто похитил у тебя твой трон и королевство и не дал взамен ничего, кроме презрения. Позволь ему захватить твое место еще один раз, позволь ему умереть за тебя. И тогда ты будешь королем. Моранден крепко зажмурился, рот его открылся в полукрике, полувсхлипе. - Нет! Птица сжала когти на плече принца так, что на нем проступила кровь. Он не обратил на боль никакого внимания. - Я получу трон, и вполне возможно, что для этого мне придется убить маленького бастарда. Но не таким способом. Не крадучись во тьме. Одия выпрямилась во весь свой рост. - Крадучись, Моранден? Так вот как ты меня представляешь? Вот как ты рассматривал всю свою жизнь в поклонении? Неужто я родила вероотступника, который всех нас погубит? - Я воин, а не женщина и не жрец. Я убиваю днем, когда люди могут это видеть. - Зато он - жрец!
– воскликнула некоронованная королева.
– Он колдун, прирожденный маг. Пока ты будешь болтать о чести и войне, он колдовством заведет тебя в тень, которую ты так презираешь, и уничтожит тебя. Но Моранден был непреклонен. - Пусть так. По крайней мере я умру с незапятнанной честью. - Честью, Моранден? Разве это честь - кланяться ему? Неужели ты умрешь его рабом, ты, единственный сын короля Янона? Неужели ты позволишь ему поставить ногу тебе на шею? - Я не могу...
– У Морандена перехватило дыхание, он почти рыдал.
– Это подлость. Продать... даже... этого... предать собственную кровь. - Даже чтобы стать королем?
– спросила птица. - Я предназначен стать королем! Я рожден... - И он тоже. Губы Морандена сжались от гнева. - Он могущественнее тебя, - сказала птица.
– Он тот, о ком пророчествовали: Солнцерожденный, король-бог, который приберет к рукам весь мир и обратит все человечество к поклонению Аварьяну. По сравнению с ним ты всего лишь тень, пустой хвастун, который смеет воображать себя достойным трона. - Он незаконнорожденный, - с неожиданной злобой прошипел Моранден. - Он Сын Солнца. Моранден скрипнул зубами. - Хотя он чужеземец и выскочка, весь Янон воздает ему почести. Народ учится его любить; животные выслуживаются перед ним; даже камни склоняются под его ногами. О нем говорят: Повелитель, король, император, богом зачатый, принц утра... - Я ненавижу его, - прорычал Моранден.
– Ненавижу... Клюв птицы щелкнул, крылья расправились. - Когда мы его получим, - сказала она, - ты станешь королем. Моранден воздел к небу кулаки. - Нет. Если он тебе нужен - добудь его сама. Но делай это быстро, или я его заполучу сам. По-своему, и никак иначе. Или я умру. И да будут прокляты все твои предательские трюки! Птица резко, злобно ударила его в скулу, вонзив клюв глубоко в плоть, до самой кости. Голова Морандена откинулась. Птица прыгнула в воздух. - Проклят!
– крикнула она.
– Проиграл и проклят! Лес заполнился хлопаньем крыльев и гомоном голосов, острыми когтями и холодными издевательскими взглядами. И над всем этим звучал серебристый женский смех, столь же прекрасный, сколь и ужасный. Вадин отшатнулся и выпрямился. Вокруг него неясно вырисовывались силуэты огромных древних деревьев, скрывающих присутствие богини. Ветви царапали его, корни вздымались под ногами; сучья кололи лицо, прогоняя его. Вадин отбивался от них, действуя беспорядочно, но в то же время с полубезумной целеустремленностью. Руки сражались с пустотой. Он больно ударился о камень. Сладостный запах цветов, более крепкий, чем вино, чем дым мечтаний, заполнил его мозг. Вадин пошатнулся. Постепенно его разум прояснился. В окружающем алтарь пространстве не осталось ни птиц, ни жрецов в рясах, ни богини во плоти смертной женщины. Близко от него, почти у самых его ног, лежало то, что они выбросили за ненадобностью. Лицо этого человека было кровавой маской. Вадин опустился на одно колено рядом с Моранденом, краем плаща отер кровь. Принц не шевельнулся и не издал ни звука. Один его глаз слепо уставился в небо, другой терялся в алом потоке. Будь на то время, Вадин заплакал бы. Стиснув зубы, он наклонился и обвил свои плечи безжизненной рукой принца. Проклиная и молясь, напрягая свои еще юношеские силы, он поднял Морандена и с мрачным упорством двинулся вперед. Роща хранила гробовое молчание. Только хрипло дышал Моранден да раздавался шорох шагов Вадина по рыхлой почве и стучало его собственное сердце. На них были направлены чьи-то внимательные выжидающие глаза. Вадин ощущал вкус чьей-то ненависти, холодной и жестокой, как кровь и железо. Собрав всю свою волю, он закрылся от этого, заполнил все уровни своего мозга разными фривольностями, которые только мог вспомнить: любовными песнями и утехами, вином и весельем, непристойными шуточками. Волоча свою бесчувственную ношу, он шагал медленно, осторожно, в ритме погребальной песни пьянице, а лес сжимался вокруг него. В молчании была смерть, в отступлении - погибель, в ужасе - проклятие. Впереди забрезжил свет. Конечно же, это иллюзия, У этой рощи нет конца. Вадин попал в нее как в ловушку, он сойдет тут с ума или умрет. Свет усилился. И внезапно он оказался повсюду, ясный дневной свет на пологом склоне, и Рами, привязанная на безопасном расстоянии от жеребца Морандена, и Дол впереди. С глубоким вздохом Вадин опустил Морандена на землю. Его собственное тело, как будто лишившись костей, последовало за принцем. Вокруг юноши сгустился красный туман. В нем появилась чья-то темная тень, окаймленная огнем. Тень склонилась к Вадину, расправив огромные крылья и выкрикивая слова мощи и ужаса. Вадин закричал в ответ и стал сопротивляться, черпая силы из глубины собственной воли. Тень схватила его. Поднялась темная рука, в центре которой пылало солнце. Вадин задохнулся от изумления и обмяк. Этой тенью оказался Мирейн, позади которого маячил Бешеный. Это руки Мирейна поднимали Вадина с силой, которую нельзя было заподозрить в столь малом теле. На его лице и одежде виднелась кровь. - Не моя, - сказал он своим обычным голосом.
– Ты покрыт ею. Он переместил вес Вадина па плечо и снова поднял руку. Вадин невольно отстранился. Клеймо бога полыхало подобно расплавленному золоту. Но оно оказалось вовсе не горячим, а теплым как плоть. Мирейн бережно опустил Вадина на землю, вытащил невесть откуда тряпку и начал осторожно вытирать его лицо. Вадин отбросил в сторону его руку. - Оставь меня, мне ничего не нужно. Позаботься о принце. Серьезное и сосредоточенное лицо Мирейна помрачнело. - Лучше бы ты оставил его там, где он лежал. Вадин был слаб как ребенок, однако он с усилием поднялся и потащился к Морандену. Старший принц лежал без движения, тело его обмякло и как-то съежилось, словно богиня вместе с кровью забрала и его жизнь, выкачав из него душу. Вадин попытался остановить кровотечение, как делал это у алтаря. Он не мог рассмотреть глаз Морандена, залитый кровью. Если глаз выколот... - Это как раз то, чего он заслуживает. Вадин в ярости обернулся, и Мирейн, этот гордый Мирейн, отступил на шаг. Но затем снова шагнул вперед, посмотрел вниз на брата своей матери и сказал спокойным, молодым, царственным голосом: - Он замышляет измену. Он заслуживает гораздо большего, чем потеря глаза. - Он твой родственник. - Он мой враг. Вадин ударил его. Но удар оказался слабым. Хуже были слова, которые он швырнул в лицо Мирейну безжалостной без раздумий: - Кто ты такой, чтобы судить этого человека? Ты, высокомерный принц, такой твердый в своей праведности, с кровью бога в венах и империей перед собой, что ты знаешь о праве, о власти или о заслугах?
– От гнева он вскочил на ноги, нависая над Мирейном.
– С момента твоего рождения тебе предназначалось быть королем. Так говоришь ты. Так говорят песни. Даже я невольно начал в это верить. Но теперь, - его голос понизился почти до шепота, - теперь я вижу тебя таким, какой ты есть на самом деле. Возвращайся к своему деду и дай мне вспомнить, кто мой истинный господин! Собственная безопасность его больше не интересовала. Но когда он замолчал, его сердце забилось сильнее, и не только от гнева. Лицо Мирейна ничего не выражало, но его черные глаза сверкали. Он мог сшибить Вадина одним движением руки, ослепить его, как ослепил предателя своей матери, превратить его высокие слова в карканье стервятника. Вадин вздернул подбородок и заставил себя встретить этот взгляд, которому было невозможно противостоять. - Или, - почти спокойно добавил он, - ты можешь мне помочь. Ему нужен целитель, и быстро. Не соизволит ли твоя милость привести кого-нибудь? Кулак Мирейна сжался. Вадин ждал, что принц ударит его, но тот сказал: - Чтобы привести кого-то из замка, потребуется слишком много времени. Вадин повернулся к нему спиной. Моранден изменился даже за то время, пока они говорили. Его лицо стало серым по сравнению с пылающей раной; глаза остекленели, дыхание с трудом вырывалось из горла. - Но ведь, - сказал Вадин в никуда, - его рана так мала, а он такой сильный. - Богиня сильнее его. Мирейн опустился на колени по другую сторону от Морандена. Вадин посмотрел на него пустым бессмысленным взглядом. Сейчас он не был ни принцем, ни врагом, а только досадной помехой. - Да, - повторил Вадин без выражения, - она сильна. Теперь ты убьешь его? Он в твоей власти. Мирейн взглянул на Вадина почти с ужасом. Позже, возможно, ему будет неприятно об этом вспоминать. - Ты силен, - продолжал Вадин. Он уложил голову Морандена к себе на колени.
– Ну же, сын бога, уничтожь этого жреца Тьмы. Мирейн качал головой из стороны в сторону. - Я не могу. Не так. Нет... - Тогда, - сказал Вадин, - исцели его. Мирейн уставился на своего оруженосца. Никогда еще он не выглядел более юным и менее царственным. - Исцели его, - безжалостно повторил Вадин.
– Ты же маг, ты сам мне говорил. Ты готов лопнуть от мощи своего отца. Она может погубить этого человека или спасти его. Выбирай! - А если я не выберу ни того, ни другого?
– с трудом проговорил Мирейн; на последнем слове голос принца, к его горькому и явному стыду, сорвался. - Если ты не сделаешь выбор, ты не король. Ни теперь, ни когда-либо. Мирейн конвульсивно дернулся, воздев руку в жесте защиты, протеста, царственного возмущения. Вадин устоял, хотя и отвел глаза от пламеневшего золота. - Выбирай, - снова повторил он. Рука Мирейна опустилась и медленно легла на щеку Морандена. Старший принц вздрогнул и изогнулся, словно от боли. "Смерть, - уныло подумал Вадин.
– Он выбирает смерть". Как в свое время сделал выбор Моранден - ради трона. Эти двое воистину были родственниками, более близкими, чем каждый из них мог вынести это. Глаза Мирейна закрылись. Его лицо свело от напряжения, дыхание стало хриплым. Кто-то вскрикнул - Моранден, Мирейн, Вадин, а возможно, и все трое. Мирейн откинулся назад. Вадин взглянул вниз, и его глаза широко распахнулись. Моранден лежал тихо, как во сне, и легко дышал. Там, где на высокой скуле у самого уголка глаза была рана, сейчас остался только шрам в форме наконечника копья. Он вначале побледнел под взглядом Вадина, а затем посерел. Легкое движение снова привлекло внимание Вадина, и он поднял глаза. Мирейн стоял прямо, баюкая свою золотую руку. - Я сошел с ума, - сказал он.
– Когда-нибудь я могу стать королем. Но я не убийца. Даже если вижу, что...
– Он содрогнулся.
– Да хранит бог нас всех.

Вадин снова стоял в полумраке. Тени, отбрасываемые огнем, плясали по углам королевских покоев, как будто подчиняясь ритму арфы Имин. Вадин не мог определить мелодию, которую она играла, это был просто узор из отдельных звуков, случайных и прекрасных, как капли дождя на поверхности пруда. Король сидел за столом у огня. Лампа изливала ровный желтый свет на лежащую перед ним книгу. Король умел читать, это было большой редкостью среди лордов Янона. Читал он часто, это приносило ему наслаждение, достаточное для того, чтобы пожелать изучить замысловатые буквы Хан-Гилена. Или это был лишь предлог для того, чтобы держать внука рядом с собой, чтобы тот стоял как сейчас, обняв старика за плечи, и читал негромким чистым голосом. По рассказам, король был не из тех, кто любит, когда к нему прикасаются, он всегда держался особняком, закованный в броню своего королевского сана. Но Мирейн пробился сквозь эту сильную защиту, хотя любой другой, позволивший себе такую фамильярность, заплатил бы за это сполна. Старик и юноша дружно засмеялись, встретив неожиданный остроумный оборот. В свете лампы их лица были поразительно похожи: гордые, с высокой переносицей и глубоко посаженными глазами. Когда Мирейн состарится, он будет выглядеть точно так же, как сейчас король. Вадин вздрогнул от внезапного холода. Лицо Мирейна, в его воображении набирающее годы, вдруг помутнело и исчезло. Как будто Мирейн никогда не состарится. Как будто... Оруженосец встряхнулся. Этот омерзительный день лишил его рассудка. Для начала причуды темной луны, потом ужас в лесу и все остальное, теряющееся в тумане. Когда он пытался обдумать это, у него ничего не выходило или же в голову лезли кошмарные видения. А Мирейн не сказал ему ни слова с тех самых пор, как они оставили Морандена приходить в себя на солнышке, наложив на него охранное заклинание; с тех пор, как они вместе вернулись в замок - принц на полкорпуса впереди, оруженосец позади, как и положено. С каждым из длинных ровных скачков Рами Вадин все глубже погружался в молчание. Но Мирейн вел себя так, словно ничего не случилось, и не прилагал никаких усилий, чтобы проникнуть под свежевыкованные доспехи своего слуги. Свиток был свернут и связан, музыка смолкла. Мирейн сел у ног короля, положив руку на покрытые шрамами, потерявшие от старости гибкость колени. - Да, - сказал он с легкой улыбкой, - я шел из Хан-Гилена пешком. Сначала потому, что верхом я был бы слишком заметен, ведь князь прочесывал страну в поисках меня; а после потому, что мне это нравилось. За пределами Хан-Гилена никто не знал моего лица, а руку я прятал. Я был всего лишь бродягой, одним из многих.
– Его улыбка стала шире.
– Иногда я вымокал под дождем, замерзал или был голоден; но я чувствовал себя свободным, и это было великолепно. Я мог идти куда захочу, останавливаться где нравилось. Полный цикл Великой Луны я провел в деревушке, которая лишилась своего жреца. - В деревне?
– Голос короля походил на низкие грозовые раскаты.
– Среди простолюдинов? - Среди фермеров и охотников, - ответил Мирейн.
– Они в основном были добрыми людьми. И никто не знал, кем или чем я являюсь. Никто не называл меня королем или принцем. Никто не кланялся мне ради моего отца. Один, он коротко хохотнул, - один даже подрался со мной. Одна из девушек принялась ходить за мной по пятам, а она была обещана богатому человеку. В его доме была деревянная дверь, а его отец держал быка и девять коров. Он не собирался терпеть подобного мне соперника - тщедушного мальчишку с женской косой. Он бросил мне вызов. Конечно, я его принял, а дама наблюдала. - И ты быстро сразил мужлана за его наглость. Мирейн снова рассмеялся. - Я пытался соблюдать осторожность, потому что меня учили боевым приемам мастера, а он был всего лишь пахарем. Он хорошенько размахнулся и сбил меня с ног. Король был возмущен, но Мирейн только усмехался. Наконец и король криво улыбнулся. - И что на это сказала дама? - Она завизжала и кинулась мне на помощь, что было довольно приятно. Однако в конце концов она решила, что лучше получить быка, девять коров и деревянную дверь, чем милого, тело которого посвящено богу. Я совершил над ними брачный обряд в тот день, когда уходил. К тому времени пришла их собственная новая жрица, но они оба заявили: только я, и никто другой, должен их поженить. Я предсказал им дюжину детишек и благополучную жизнь, так что они были вполне довольны. - А ты?
– спросила Имин, оставляя арфу, чтобы погреться у огня. Мирейн повернулся к ней с полуулыбкой. - Я снова был свободен. Теперь я понимаю, почему закон обязывает юных посвященных пускаться в странствие, хотя мое в силу обстоятельств было сокращено. Но я за год прошел все семь. - Ты еще можешь получить полное странствие, - сказал король. Мирейн сжал костлявую руку старика в своей сильной молодой руке. - Нет, мой господин. Моя мать сделала это за нас обоих, когда вы ждали хоть единой весточки от нее. Вам более не придется ждать. Король свободной рукой погладил густые вьющиеся волосы Мирейна, позволив себе эту скупую ласку. - Я ждал бы тебя даже сто лет. - Двадцати одного вполне достаточно.
– Мирейн поднял голову: - Дедушка, я не слишком вас беспокою? Мне лучше было не приходить? Имин резко втянула воздух, но король улыбнулся. - Ты знаешь, что нет. - Да, - признался Мирейн, - я действительно это знаю. И не хотел бы находиться в каком-то другом месте. - Даже бродить свободным по дорогам мира? - Даже так.

Уйдя от короля, Мирейн не сразу отправился спать, а еще некоторое время оставался у окна. Для него стала привычной эта минута тишины с ночными запахами сада, наполняющими свежестью его спальню. Когда он впервые здесь появился, была ранняя весна и перевалы только-только открылись после зимних снегов. Теперь весна завладела миром. Ясная Луна была темной, но Великая Луна поднималась, наливаясь до своей полноты. Стены замка перед ним светились голубовато-белым сиянием. - Отец, - сказал Мирейн, - когда ты зачал меня, тебе не приходила мысль, что я могу оказаться неспособным справиться с твоим заданием? Тишина была полной. Мирейн легонько вздохнул. Когда же он снова заговорил, его слова можно было принять за обращение к Вадину, как бы косвенно оно ни было. - Ну что ж, он ведь не смертный человек и не один из тысячи укрощенных богов запада, чтобы являться по приказу кого угодно. Даже собственного сына. Мирейн прислонился щекой к стене у окна. Камень засветился чем-то большим, нежели лунный свет, хотя до восхода солнца было еще далеко. Король уже не раз говорил, что камень знает его. На появление Мирейна замок реагировал как на восход солнца. Принц повернулся, уперев правый кулак в бок. Рука не могла сжаться так плотно, как полагалось бы: ладонь была жестче там, где вопреки всем законам горел золотой диск. - Это больно, - сказал Мирейн тихо, но напряженно.
– Он жжет. Заполняет мою руку, словно большая золотая монета, монета, нагретая на огне, которую я не могу бросить. Иногда она больше, иногда меньше. Иногда жжется не сильнее, чем перегревшийся на солнце металл, иногда требуется вся моя бедная воля, чтобы терпеть в молчании. Я горжусь этим, Вадин. Я никогда не плакал и не кричал, даже не говорил об этом с тех пор как был маленьким. Никто никогда не знал об этой боли, только мать, князь Хан-Гилена и, конечно же, моя сестра.
– Он смолк, брови его нахмурились, потом разошлись. Он почти улыбнулся.
– Странно, что именно сегодня я подумал о сестре. Должно быть, виновато мое настроение. Безудержная жалость к самому себе. Впрочем, какая разница, как это называть? И стоит ли от этого избавляться? Смотри. У Вадина не было выбора, не было времени, чтобы выбирать. Глаза Мирейна захватили его, зачаровали, втянули в себя. Он был в них. Он стал Мирейном. Тело без особой красоты или значительности, сосредоточенное вокруг мучительной боли. Но боль отступила, удерживаемая волей, сильной, как закаленная сталь. Он увидел лицо, худое серьезное лицо ребенка с янтарного цвета кожей и волосами, красными, как начищенная медь. Едва научившись ходить, Элнан стала тенью Мирейна. Над этим часто смеялись местные остряки, ибо он был темен, как черное дерево и вороново крыло, она же мед и огонь. Но она не отставала, несмотря на насмешки, несмотря даже на явную жестокость. - Ты позоришь меня!
– крикнул он ей однажды. Тогда она сбежала от своей няни и, пренебрегая послушной лошадью, подобающей девице, которой едва исполнилось пять лет, украла его собственного пони (Мирейн уже не ездил на нем, потому что вырос) и отправилась за ним на охоту. То, что она справилась с черным дьяволом-пони, совсем его не удивило; но то, что она вмешалась в погоню, вклинилась в группу из дюжины оруженосцев, совершенно вывело его из себя. - Ты позоришь меня, - повторил он как можно холоднее.
– Ты повисла на мне, словно оковы. Ты мне здесь не нужна, я не хочу, чтобы ты висела у меня на хвосте, не хочу... Она взглянула на него. Пони был слишком велик для нее, попона перекосилась, волосы, в которых запутались веточки, лезли ей в глаза, но в сравнении с ее взглядом все остальное не имело значения. Дети так не смотрят. - Ты вовсе не стыдишься меня, - сказала она.
– И не ненавидишь. Мирейн открыл было рот, но снова закрыл его. Охота давно пронеслась мимо по горячему следу, не обращая внимания на его отсутствие. Он слышал удаляющийся лай собак. Пони злобно тряхнул головой и начал угрожать жеребцу рогами. Элиан пришлось приложить все свои силы, чтобы удержать его, но при этом она не подала и виду, как это трудно. - Я оставляю тебя в покое, когда ты действительно в этом нуждаешься. Тебе это известно. - В таком случае я, очевидно, весьма редко в этом нуждаюсь. - Когда ты хотел поиграть с Киери на сеновале... Его щеки заполыхали, в висках застучало. Он кинулся на нее, и они вместе свалились на землю. Их лошади, испугавшись, перескочили через них и убежали; Мирейн оказался внизу, Элиан барахталась сверху. Она почти ничего не весила, но ее локти были коварно острыми. Он извивался, пытаясь вырваться. Она уселась на него и рассмеялась. - Хал говорит, тебе нужно играть как можно больше сейчас, пока ты не добыл свое крученое ожерелье, потому что после этого... Он зажал девочке рот своей меченой рукой. Одного ее вида для большинства людей было бы достаточно, но Элиан не боялась ни бога, ни человека. Она вонзила в нее зубы. Намеренно или случайно, но она не коснулась его клейма, а укусила плоть. Боль, перекрывая взмывающую спиралью другую боль, вышибла из него гнев и стыд и отбросила его на грань тьмы. Меньшая боль исчезла. Большая без всякой причины бесконечно разрослась, и не было никакой надежды ее вынести. Однако Мирейн терпел, осознавая всю ее полноту и ужас, как будто преисподняя разверзлась перед ним. Хоть бы она ввергла его в милосердное забытье. Хоть бы... Боль исчезла. Конечно, не полностью. Но она съежилась до такого уровня, ниже которого возможно только отсутствие боли, и после слепящего страдания это принесло столь явное облегчение, что Мирейн готов был расплакаться. В глазах у него прояснилось, и он увидел, что Элиан стоит рядом с ним на коленях и прижимает его руку к своему сердцу, Лицо ее было серо-зеленым, голос совершенно охрип. - Мирейн! О Мирейн! У него не было сил отнять руку. Он едва мог говорить. - Что... что ты... - Я убрала боль.
– Лицо Элиан скривилось.
– Твоя рука болела. Как может что-то так сильно болеть? - Ты убрала боль, - тупо повторил он.
– Ты... убрала боль... Элиан, дитя-колдунья, ты понимаешь, что ты сделала? - Она болела.
– Девочка так осторожно держала его руку, словно она была ее собственной.
– Она всегда болит. Почему, Мирейн? - Ты можешь ее исцелить. Элиан, маленькая огненная грива, ты обладаешь магией своего отца. Она не обратила на это внимания. Конечно, она обладала этой силой, которая всегда у нее была; а он, кому дано знать, должен был знать это. - Почему она болит, Мирейн? - Потому что мой отец заставляет ее болеть. Брови Элиан сдвинулись, подбородок выдвинулся вперед. - Скажи ему, чтобы он прекратил это. Даже при своей слабости он сумел рассмеяться. - Но, детка, он бог. Никто не может приказывать, как ему поступать. - Я могу. Он причиняет тебе боль. Он не должен этого делать. Особенно там, где больнее всего. Это неправильно. - Эта боль заставляет меня помнить, кто я и для чего я. И не позволяет мне слишком возгордиться. Она упрямо хмурилась. - В этом нет необходимости. - Нет?
– спросил он.
– Я был жесток с тобой. Ты видишь, как я за это заплатил. - У меня хорошие сильные зубы. Хотя половина из них еще не выросла.
– Она похлопала его по руке, на которой не осталось и следа от укуса.
– Если это хоть как-то от меня зависит, тебе никогда больше не будет так больно.

– И мне не было так больно, - сказал Мирейн.
– Но я оставил Элиан, чтобы идти туда, куда меня вел отец. А здесь никто не может остудить огонь. У Вадина от ужаса пропал голос. Колдовство... рабство души... - Мой отец создал меня, - сказал Мирейн.
– Он сформировал меня для своих целей. Я - Меч Солнца, его сильнейшее оружие против Тьмы. Но он сотворил меня подобным смертному человеку, у которого есть плоть, и кровь, и кости, и, хуже всего, ум, способный думать и бояться. Я могу оказаться недостаточно сильным. Я могу подвести его. А если я не справлюсь... - Прекрати!
– Крик Вадина был надсадным от двойного усилия: произнести слово и удержать руки подальше от этого окольцованного золотом горла. Мое тело принадлежит тебе, и ты можешь .делать с ним что угодно, - сказал он.
– Я служу тебе, покуда мое тело живо. Но если ты еще раз дотронешься до моего разума, клянусь всеми когда-либо существовавшими богами, я убью тебя. - Я не прикасался к твоему разуму, - спокойно возразил Мирейн. - Не прикасался? Нет?! Да ты его изнасиловал! Мирейн сделал вид, что Вадин этого не говорил. - Я не касался тебя. Я открыл собственные мысли, а ты тотчас в них погрузился. - Логика колдуна. Ты заманил меня в ловушку. Ты вторгся в меня. - Я показал тебе правду. - Да. Что под личиной принца-выскочки кроется дрожащий трус. Мирейн засмеялся. Это был хороший смех, без всяких признаков насмешки. Но жрецы - отменные лгуны, а принцы - еще лучшие, претенденты же на корону лгут почище всех. - Предлагаю пари, Вадин. До конца этого года ты назовешь меня своим другом. Ты сделаешь это добровольно, с радостью и без малейшего сожаления. - Скорее я увижу тебя в аду. - Это возможно, - сказал Мирейн беспечно, но отнюдь не шутливо.
– Какой предлагаешь заклад? - Свою душу. Мирейн со свистом вдохнул воздух. Его зубы, обнажившись в усмешке, выглядели еще острее. - Предупреждаю тебя, Вадин. Я могу ее взять. - Знаю, что можешь.
– Это было чертовски захватывающе, все равно что оседлать молнию или танцевать на лезвиях.
– А ты? Какой заклад можешь предложить ты? - Место по правую руку от меня и самый высокий титул в моей будущей империи, за исключением только моего собственного. - Я могу потребовать этого, Мирейн из Хан-Гилена. - Знаю, что можешь, - ответил Мирейн. Его рука отбросила стрелы лучей в глаза Вадина. Его пожатие, скрепленное пари, поражало не только своей силой, но и тем, что не превратило ладонь оруженосца в пепел. Весь жар горел внутри. С настороженностью диких животных они одновременно оборвали рукопожатие. Отчасти из-за обоюдного недоверия, отчасти из-за того, что кто-то вошел в комнату. Это был крупный человек, который шагал широко, но легко. Они медленно повернулись, как будто непринужденно, но тела их были напряжены. Перед ними стоял принц Моранден в своей привычной позе - расставив ноги и расправив плечи. Клеймо богини нисколько не повредило его красоте, и он держался так, словно знал это. Глаза его перебегали с одного юноши на другого. Движением век он отпустил оруженосца и устремил жгуче-холодный взгляд на сына своей сестры. Мирейн позволил молчанию тянуться до тех пор, пока оно не разорвалось само собой. - Дядя, - легко и холодно произнес он, - ты оказываешь мне честь. Чем я могу служить тебе? Официальность южанина вызвала гримасу на лице Морандена. Не спросив позволения, он сел и беззастенчиво потянулся. Вадин сразу вспомнил о черном горном льве, который был особенно опасен именно тогда, когда казался наиболее спокойным. - Как, господин мой?
– спросил старший принц.
– Служить мне? Это слишком большая честь, чтобы смертный мог ее требовать. Мирейн отошел от окна и приблизился к другому креслу, но не сел. Стоя он был чуть-чуть выше своего незваного гостя. Он оперся о резную спинку кресла. - Сегодня мы во власти почтения. Я оказываю тебе честь своей службой, ты оказываешь мне честь своим присутствием. Что же привело тебя сюда? Учтивость? Или нужда? Или просто добрая воля? Моранден засмеялся искренне, но с оттенком горечи. - Твои манеры получше моих, принц. Может, оставим игру? Учтивость - слово, значение которого мне неведомо, такой уж я северный дикарь. Нужда... В тот день, когда ты узнаешь, что у меня появилась нужда в подобных тебе, родственничек, можешь быть уверен, что я.
– в отчаянном положении. - В таком случае, - спокойно сказал Мирейн, - это, должно быть, добрая воля. Старший принц забросил ногу на подлокотник своего кресла. - Очень здорово, сын сестры! Так здорово, что я даже скажу тебе правду. Я бы душу продал, чтобы избавиться от тебя. Думаю, я это уже сделал. - Продал душу, - спросил Мирейн, - или избавился от меня? - И то и другое.
– Моранден потер щеку, словно шрам причинял ему боль, и улыбнулся белозубой волчьей улыбкой.
– О любимчик моего отца, если бы тебе была дана возможность и более чем достаточное вознаграждение, не отправился бы ты туда, откуда пришел? - Какого рода вознаграждение? - Да любое. Все что угодно, кроме трона. - Который ты взял бы себе. - Конечно. Я его слишком долго ждал. Значительно дольше, чем ты, и находился к нему значительно ближе. - Моя мать, - тихо сказал Мирейн, - была наследницей короля. - Много же это для нее значило, если она не побеспокоилась прийти и доказать это. Но она и сама ведь была наполовину чужестранкой. Я слышал рассказы о ее матери, желтой женщине; асанианский император, который зачал ее с рабыней, счел прекрасной шуткой швырнуть ее переростку варвару, который воображал, что получает принцессу, и раздувался от гордости. Она оказалась неважным приобретением: одна дочь, такой же недомерок, как и она сама, - вот и все, что она смогла дать своему господину и повелителю. - Но дочь эта родила ребенка, который, хотя и такой же недомерок, оказался по крайней мере утешительного мужского пола. Моранден оглядел его сверху донизу. - Мужского ли? - Мне раздеться и показать? Моранден рассмеялся. Он подозрительно долго и непринужденно смеялся. "Да, - подумал Вадин, - от него попахивает вином и чем-то еще, резким, едким. Ненавистью? Страхом?" Принц смеялся, и глаза его поблескивали под опущенными веками. - Да, во имя богов! Разденься и покажи. Глаза Мирейна остро сверкнули. Быстрым движением он сорвал свой килт. - Ну и как, господин? Моранден не спешил. Он поднялся и обошел вокруг неподвижную фигуру принца, словно покупатель на рынке рабов. Снова оказавшись лицом к лицу с Мирейном, он упер руки в бока и склонил голову набок. - Возможно, - сказал он. Одна его рука метнулась к щеке Мирейна, ощупывая пробивающуюся молодую щетину.
– Ты не слишком стараешься это доказать. Зачем ты подделываешься под евнуха? Ты любовник какого-нибудь мужчины? Мирейн сел туда, где перед этим сидел Моронден, перекинул ногу так, как сделал Моранден, и улыбнулся, сжав зубы. - Даже если бы я был склонен к этому, мои обеты запретили бы мне так поступать. - Удобны эти твои обеты. - Они связывают меня, пока я не сяду на трон. Потом я буду свободен от них. - Без сомнения, тебе не терпится. - Я могу ждать столько, сколько потребуется. И снова рука Морандена протянулась к лицу Мирейна. Он резко опустил ее и убрал за спину, хмуро глядя на гордую линию носа младшего принца. Внезапно он сказал: - Я помню то, что ты сделал. - По принуждению. - Ты это сделал.
– Плечи Морандена сгорбились. Им не нравилась униженность, даже такая высокомерная, как эта.
– Я тебе обязан. Возможно, своей жизнью. Я был у самого края, когда ты меня вернул. - Во имя моего отца. Это должно послужить тебе утешением, поскольку, если бы Темная Богиня завладела твоей душой, ты не смог бы ответить на этот зов. - Я обязан тебе, - снова повторил Моранден. Слова выходили из него с трудом, словно желчь забила горло принца.
– Я отплачу тебе вот чем: уходи сейчас же и забери то, что я тебе предлагаю. Забирай все, что сможешь унести. Из Ста Царств тебе будет легче завоевать мир, чем из северной глуши. - По Янон мой по праву крови и праву наследования. Какое же место может быть лучше для начала? - Если мы тебе позволим. Еще долго принц и оруженосец смотрели на закрытую дверь. Моранден затворил ее с такой мягкостью, которая была выразительнее любой ярости. Мирейн поднял свою горящую руку, повернул ее и сжал, бросая вызов Морандену и полностью отвергая его. - Он не может тронуть меня. У него нет силы, ибо он смертный человек, а я будущий король. Я... буду... королем. Это был львиный рык. Мирейн лишь засмеялся в ответ. Он был как в лихорадке; слова рождались как бы по собственной воле, слова-демоны, легкие и насмешливые. - Позволите, говоришь? Позволите? Когда тебе потребовалось целых полбочки вина, чтобы прийти сегодня сюда?
– Он откинулся на спинку кресла, беззаботно болтая ногой; но руку свою он укачивал, словно она была раненым живым существом.
– Если благодарность твоя проявляется с таким трудом, нужно ли мне бояться твоей вражды? В свете огня казалось, что Моранден раздувается. Не понимая, как он это сделал, Вадин вдруг обнаружил, что стоит рядом со своим сеньором, подняв обнаженный меч. Над его блеском он встретился взглядом С Моранденом и увидел в нем неприкрытую черную ненависть. - Детка, - сказал старший принц глубоким гортанным голосом.
– Королек. Я не повторю своего предложения благодарности или награды. Или чего бы то ни было еще. - Это хорошо. Избавит меня от усилий, которые потребовались бы для отказа. - Считаешь себя умником? Подумай как следует, дурачок. Но не жди, что я буду лизать тебе пятки. - Об этом я и не мечтал, - сказал Мирейн и зевнул.
– Уже поздно, и ты, несомненно, утомился. Можешь идти спать. Моранден лишился дара речи. Внезапно он резко повернулся.

Вон шныряет пес чужеземца. Вадин никого не задевал. Он был свободен впервые с тех пор, как ранили Морандена. Стоя у лавки на рынке, он рассматривал безделушки и думал о девушке, которой собирался подарить их. Ему было спокойно рядом с толстым Кавом и еще спокойнее из-за молчания, хранимого его товарищами. Именно Кав удержал его от безрассудного рывка в направлении голоса, сказавшего эти слова: он обхватил могучей ладонью узкое запястье Вадина и просто не двинулся с места, крепкий, как сама земля под их подошвами. Этот голос, молодой и высокомерный, чуть не свел Вадина с ума, когда раздался прямо над его правым ухом. - Ах, посмотрите только! Он покупает браслеты и бусы для своего изысканного хозяина. Вы представляете, как они служат друг другу? Превращается ли мальчик в мужчину, когда лампы гаснут? - Пусти меня!
– заорал Вадин Каву. Тот не ослабил хватку. Его светлые глаза на большом угрюмом лице сверкнули в сторону говорящего, затем взгляд их опять устремился на Вадина. Голос вновь произнес с еле сдерживаемым смешком: - Они отлично ладят друг с другом, длинноногий и коротконогий, изнеженные трусы. Вы слышали, что его величество собирается сделать, когда заполучит свой трон? Он переоденет всех лордов в штаны, прикажет им сбрить бороды и заставит поклясться, что они будут служить ему, как рабы служат своим хозяевам. Кав непреклонно и настойчиво начал двигаться прочь от голоса, направляясь к винной лавке. Там уже находились двое оруженосцев, изрядно поднабравшихся. Вадин сопротивлялся, но с тем же успехом он мог бы тащить за собой замковую стену. Его рука упала на рукоятку кинжала.
– Не смей, прорычал Кав. Вадин выругался, и Кав хрюкнул, что у него обычно означало смех. Они оказались под навесом; Кав заставил Вадина сесть на скамью между Олваном и Аяном и сунул в его сжимающуюся в кулак руку чашу. Вадин глотнул кислого эля и выкрикнул: - Его слова -- это государственная измена! Он сказал... он сказал, что я... - Это всего лишь слова, - пробасил Кав. - Слова тоже ранят, черт тебя возьми! - Он что, сказал нечто такое, о чем ты сам не думал? - Я не говорил этого. Вадин замолчал и выпрямился. Все трое смотрели на него. У него во рту появился вкус тошноты. Он выругался. - Давайте, пяльтесь. Вы готовы поклоняться земле, по которой он ходит. Вы бы стали целовать его ноги, если бы он повелел. - Но он не станет требовать этого, - сказал Аян, снова наполняя чашу Вадина, - и именно поэтому мы поклоняемся ему. Разве он не ходит вместе с остальными на занятия по владению оружием? Разве он не настаивает на этом и разве он проявляет при этом королевское неудовольствие? А в Хан-Гилене он считался рыцарем, и он в десять раз лучше каждого из нас. - В пять раз, - угрюмо заявил Вадин.
– Вам известно, что об этом говорят в народе. Он не станет мериться силами с каждым, кто приблизится к нему, так как знает, что будет побежден. Поэтому он делает из нас дураков и колдует, чтобы мы любили его за это. Олван фыркнул: - Глупая ревность. Он учится у Аджана, который считается лучшим наставником в Яноне. Когда мы просим, он учит нас. Он нас любит. - Боги не учатся и не любят. Боги правят. - Принц Мирейн лишь наполовину бог, - заметил Аян. Его язык как будто приласкал имя принца, и Аян вздохнул, а потом нахмурился: - Мы знаем это. Мы знаем его. Но люди действительно говорят всякое, и не только шепотом. Вчера я стоял в карауле; мне пришлось разнимать одну драку, и с обеих сторон люди прямо-таки завывали, что верны настоящему принцу. Они разбивали друг другу головы из-за этого. - И кто же одержал победу?
– спросил Кав. - Никто, - сказал Вадин, прежде чем Аян успел ответить.
– Совсем никто. Его чаша снова опустела. Он даже не помнил, как осушил ее. Он налил себе еще, потом еще. Ему очень хотелось свернуть кому-нибудь шею, только он не знал кому. Но красавица Лиди отвлекала его внимание, хотя он так и не купил ей те безделушки, которые собирался подарить. И была еще одна чаша эля, и несколько песен, а потом жаркие объятия в кровати Лиди, где была вся их четверка и она сама; но когда все кончилось, он по-прежнему испытывал ярость. - Потому что, - дюжину раз повторил он, - никто, никто не смеет назвать Вадина аль-Вадина трусом.

С восходом солнца Лиди выбралась из сплетения тел: Олван и Аян свернулись калачиком друг возле друга, толстому Каву хватало самого себя, а Вадин слепо шарил по постели в поисках теплого женского тела. Он нашел кого-то, чья кожа была бархатной, но под ней скрывались стальные мускулы; это тело было слишком узким и худым, чтобы принадлежать Лиди. Глаза Вадина медленно распахнулись, и он обнаружил, что его рука ласково обвивает грудь Мирейна. Принц смотрел на него с кривой усмешкой. Вадин отпрянул. Ухмылка Мирейна стала еще ехиднее. Вадин открыл рот, но рука Мирейна легла на его губы. Другой своей рукой, золотой, он поманил оруженосца на улицу. Когда они оказались во дворе и солнца нещадно начало жечь измученную голову Вадина, его прорвало: - Трижды девять кругов ада! Что ты здесь делаешь? Мирейн в упор посмотрел на него. Вадин кое-как справился с килтом, ремнем и плащом, а потом сунул голову в чан с дождевой водой, стоявший у ворот. Вынырнув, он почувствовал, что в мозгу у него слегка прояснилось, хоть боль и не прошла. - Я думал, что могу целую ночь располагать собой. - Так и было, - кивнул головой Мирейн.
– Твоя Лиди - женщина большого остроумия и мудрости. Вадину с трудом удалось подавить растущий гнев. - Мой господин, - сказал он очень осторожно, - мне хотелось бы думать, что ты не... - Я не смеюсь над ней. Она подала мне свежего хлеба и меда и поговорила со мной. Она меня не боялась. - А с чего это ей тебя бояться? Мирейн взглянул на него сверху вниз. В его взгляде выражалась вся гордость коронованного короля и все могущество бога. А потом он снова стал Мирейном, достающим Вадину только до плеча, и сказал: - Понимаю. Я мал и, следовательно, безобиден. Кто в Яноне может думать по-другому? - Все королевские оруженосцы и один твой собственный, а также некоторые принцы.
– Вадин осадил сам себя, прежде чем превратился в поэта.
– Зачем ты пришел сюда? Что-то случилось? Мирейн пожал плечами. Он выглядел очень юным и очень простодушным, а значит, по мнению Вадина, очень подозрительным. - Я скучал по тебе. - У тебя был Патхан. Патхан - князь, наследник двух феодальных поместий и одного княжества. Он добился того, чтобы стать капитаном оруженосцев, а на празднике Вершины Лета он станет рыцарем. Более того: он будет Младшим Победителем и в течение одного-двух лет будет сохранять этот титул. Ему с самого начала следовало бы стать твоим оруженосцем. Именно он достоин тебя. - Ты так думаешь, Вадин? Вадин не попался в ловушку, хотя язык у него был длинный. - Королю следует так думать. Ты - свет его бесцветных очей. - Патхан довольно забавный, - сказал Мирейн.
– Он красив. Он блестящий человек. Он не намного крепче меня, но это его не расстраивает. Он играет в эту опасную игру - в "королей и города". Вадин, которому не было дела до всего этого, хлопнул в ладоши. - Вот как! Ну так попроси за него своего деда. Для него это будет громадной честью. - К несчастью, - ответил Мирейн, нисколько не смутившись, - он до слез утомляет меня. Этим своим вечным совершенством. И такой абсолютно нерушимой верностью наследнику, выбранному королем. Когда он разбудил меня, безупречно одетый в возмутительно ранний для жреца Солнца час, и ждал меня со сверхъестественным терпением, я едва удержался от того, чтобы не закричать. Я приказал ему выйти вон. Надеюсь, достаточно вежливо. Вадин мог это понять. Патхан, олицетворение оруженосца, был тем, кого Аджан с упорством и настойчивостью ставил в пример всем остальным. Он будил Мирейна чересчур вежливым прикосновением, он купал его и прислуживал ему беспрекословно и безмолвно, и вот Мирейн отослал его со своей неподражаемой язвительной южной вежливостью. Без сомнения, этому предшествовало изрядное сопротивление принца из-за некоего дела, которое он предпочитал выполнять сам. Губы Вадина дернулись в усмешке. Он прикусил их, и приступ смеха полностью улетучился. Ухмылка Мирейна была невероятно озорной. Вадин с трудом принял хмурый вид и протяжно вздохнул. - Ты... Патхан... ты такой же ненормальный, как и я. - Можно сказать, у меня никудышный вкус в том, что касается лошадей, поведения и друзей. От последнего слова Вадин сразу пришел в себя. - Я твой слуга, мой господин. Черные глаза на долю секунды сузились. Гордая голова коротко кивнула, но это вовсе не казалось уступкой. - Лиди накормит тебя. А потом я потребую от тебя службы. Служба заключалась в том, чтобы следовать за принцем через каждую площадь и каждый переулок города, переполненного в базарный день, и слушать обрывки разговоров и, разумеется, мыслей; иногда останавливаться, чтобы перехватить клубок сплетен, или опрокинуть чашу вина, или посмотреть на танцора с саблями. Как заправский колдун, Мирейн мог сделаться невидимым, когда хотел этого. Иначе, естественно, люди не решились бы вести столь скандальные и крамольные беседы, а им было что сказать о двух принцах новом и старом. - Я за того, которого знаю, - говорил человек, покупавший красивую лошадь.
– А что мы знаем об этом Мирейне? Здесь его никто не ждал, а он заявился со своим ожерельем и косичкой жреца Солнца и объявил себя бог знает кем. А как у нас резня, так его нет. - Принц Моранден - человек тяжелый, -возразила жена кузнеца, усевшаяся на пороге с клубком шерсти.
– Он молод и красив, для каждого у него находится улыбка или слово, но глаза у него холодные. Я видела, что творилось в Шайосе, когда была девчонкой. Лорд Кейан был сладким подобно меду до того дня, как умер его отец, а позже люди говорили, что, может быть, старику помогли отправиться на тот свет. Когда же наследник наконец взошел на престол, стало так, что хуже некуда. Он перебил всех своих родственников, включая женщин и младенцев, и довел нас почти до голодной смерти, а потом развязал войну против Сувейена. И победил, слава богу, но победа принесла ему смерть, и его жена правила до тех пор, пока маленький лорд Тиен не стал достаточно взрослым, чтобы занять место отца. Старики сидели за игрой, томясь на солнцепеке, и самый почтенный проговорил: - Плохие наступают времена; когда в королевстве оказывается два принца и только один трон, а старый принц не собирается уступать молодому выскочке, будь он избранный наследник или нет. Каждый гнет свое, и, попомните мои слова, не так долго нам осталось ждать удара. - Я слышал, это уже произошло, - сказал самый молодой из стариков, кидая костяной кубик для следующего хода в игре "короли и города".
– Я слышал, что новый пришел к старому с острым, как кошачьи когти, кинжалом, ударил его по лицу, а потом обратился к магии, чтобы залечить его. - От раскаяния? - От презрения. А у старого принца в память об оскорблении остался шрам. - Чужаки, - пробормотал старик.
– Оба они чужаки. Если бы король имел достаточно разума, чтобы взять жену на родине... Какой-то зевака, наблюдавший за игрой, наклонился над доской. - Я слышал, что оба они безродные. Молодой - чародей из Девяти Городов, он покрасил себя, чтобы стать одним из нас, а благодаря магии он выглядит похожим на умершую принцессу, старый же принадлежит к роду одного из бунтовщиков с Западных Окраин. Я помню, как король привез сюда эту женщину, и помню, как быстро он получил от нее щенка. Кто знает, может быть, она уже носила его, когда король взял ее?

Мирейн не сразу отвел Вадина в сторону. Казалось, он сам испытывает только удовольствие. - Чародей, - сказал он.
– Из Девяти Городов.
– Он рассмеялся.
– Вот, значит, кто я! Что же мне делать с этим несчастным королевством, как думаешь? - Превратить его в страну ходячих мертвецов. Мирейн сразу помрачнел. - Не смей говорить такое! Вадин замер, испуганный резкой переменой. Губы Мирейна стали серыми, глаза расширились от бешенства. Мало-помалу он успокоился и сказал очень ровно: - Никогда не говори о том, что могло бы быть. Ты хочешь, чтобы тебя услышали и обратили внимание? - А ты сделал бы то, что я сказал? - Богиня - сестра моего отца. Она готова отдать всю свою силу, чтобы заполучить меня, потому что это ранило бы отца в самое сердце. И это... не невозможно... может быть, даже нетрудно... Может быть... может быть... почти легко. Позволить ей... Вадин обхватил Мирейна за плечи и сильно встряхнул. Когда же тот кое-как смог передвигаться, он усадил его в кресло и усердно принялся отпаивать вином, пока мрак не начал рассеиваться. Наконец Мирейн сам схватил чашу и сделал несколько жадных глотков; дышал он с трудом, но глаза его прояснились. - Благодарю, - сказал принц. Вадин поднял было руку, но потом опустил ее. Он выполнил свой долг. Мирейн вздохнул и налил себе вина. Если теперь он и был в состоянии говорить, то опоздал: чистый ясный голос только что начал рассказывать легенду. - Конечно, господа, это было чудо: женщина, белая как кость, с глазами цвета крови... Это был сказочник в пестром тряпье, соответствовавшем его призванию; в руке он держал чашу с вином, а на колене его сидела девушка. Прекрасное темное вино и прекрасная темнокожая девушка. Он сделал паузу, чтобы насладиться и тем и другим. Девушка хихикала; он смачно поцеловал ее и сделал большой глоток вина. - Ай, она была белой, что было и чудесно и ужасно. "Она принадлежит богине", - говорили люди. Родичи держали ее в клетке, похожей на храм, и кормили ее тем, что им жертвовали, - естественно, оставляя себе лучшие куски. Она корчилась и бормотала; они называли это пророчеством и разъясняли ее слова за вполне сносную цену. И получали даже золотые солнца, если местные вожди обращались к ним, чтобы узнать исход развязанных ими войн. Вожди всегда уходили удовлетворенные, потому что им всегда обещали победу. - И они добивались ее? Говоривший повернулся к Мирейну, не выказав никакого удивления по поводу того, что принц здесь. - Некоторые добивались, принц, некоторые - нет, но они никогда не возвращались, чтобы уличить пророчицу во лжи. Пока в один прекрасный день к месту поклонения не пришел молодой человек. Он подал вещунье свое приношение: немного черствого хлеба и пригоршню ягод. Вообще-то ее стражникам надо было прогнать его, но им было любопытно, что он будет делать дальше. А он сделал не так уж много. Он сел напротив клетки, а вещунья принялась есть то, что он принес, весьма неопрятно, если говорить честно, и все это время не сводила с него своих бесовских глаз. Он и не думал отводить взгляд; он даже улыбался. Стражники решили, что он рехнулся. Он выглядел как бедный странник, но им показалось, что они заметили золотой блеск под его лохмотьями. Может быть, в конце концов, это переодетый принц, решили они. "Задавай свой вопрос", сказали они, поскольку он все сидел и, по всей видимости, спрашивать не собирался. Он не обратил на них ни малейшего внимания. Тогда вещунья подошла к прутьям своей клетки и протянула сквозь них руки. Эти руки были такими тонкими и с такими острыми когтями, что напоминали лапы белого орла. Вид се был отвратителен; от нее воняло. И тем не менее наш юный герой взял ее за руку, улыбнулся и сказал: "Я освобожу тебя". Ее родичи потянулись к своим кинжалам. Но тут обнаружилось, что они не могут пошевелиться. Они оказались в клетке, точно так же как и их узница, скованные невидимыми глазу цепями. "Назовите мое имя, - сказал чужак, - и вы будете свободны". Все родичи называли себя пророками, но никто не смог произнести ни слова. А эта сумасшедшая, безумная, эта провидица, не умевшая говорить, склонилась так низко, насколько ей мог позволить чужак, и отчетливо произнесла: "Аварьян. Твое имя Аварьян". Тут рассказчик сделал паузу. Тишина распространилась из винной лавки на улицу. Слушатели ждали, тяжело дыша. Он хлопнул в ладоши со звуком, похожим на удар грома. - И что вы думаете? С небес упал огонь и сотряс клетку, сокрушив всех этих притворных и продажных жрецов, а их жертва осталась жива и невредима. Но она плакала. Потому что этот чужак, оказавшийся богом, этот чужак исчез... В палатке раздались аплодисменты, на колени девушки обрушился дождь из монет. Мирейн добавил свою собственную серебряную монетку из Хан-Гилена. Каждого из слушателей девушка наградила поцелуем, но Мирейну достался низкий поклон самого рассказчика. - Моя история понравилась принцу? - Это было хорошо рассказано, - произнес Мирейн, - хотя мне и жаль бедную вещунью. Она еще жива? - Ах, мой господин, это совсем другая история. Мирейн улыбнулся. - И ты, конечно, расскажешь нам ее, если мы хорошенько попросим. - Если мой принц прикажет, - сказал рассказчик. - Ну?
– спросил Мнрейн остальных.
– Приказать? - Да!
– раздалось в ответ. Мирейн повернулся к рассказчику.
– Тогда начинай, а этот кусочек меди подсластит твой тяжкий труд.

– Ну и ну, что за блаженство - чтобы слушать рыночные байки. Вадин видел, как он подходит. Мирейн скорее всего почувствовал. Он спокойно обернулся. Моранден возвышался прямо над ним. Мирейн несколько пренебрежительно улыбнулся. - А, дядюшка! Уже вернулся с охоты? Если удар и попал в цель, Моранден не подал и виду. - Сегодня никакой охоты. Но ты об этом мог и не знать, правда? Ведь наши неприятности еще не вошли в репертуар рассказчиков. Люди смотрели и слушали, отвлеченные от легенды возможностью быть свидетелями королевской ссоры. Но Моранден отрезал единственный путь к отступлению. - На рынке есть и более важные вещи, чем старые байки, - сказал Мирейн. Это правда, дядюшка, что народ с гор напал на Западные Окраины? - Одно племя или три, - ответил Моранден. - А остальные воспользовались удобным случаем, верно? Они спрятали семьи в безопасных местах, а сами вооружились и объявили себя свободными от власти своего лорда. Страшная вещь, и хуже всего, что лорд - королевской крови, к тому же мой дядя. Естественно, люди лгут, когда обвиняют тебя в чрезвычайной жестокости. Глаза Морандена сузились и засверкали. Шрам под глазом побагровел, по лицу пробежала гримаса, словно принца пронзила боль. Но гнев был сильнее, его усугубляла ненависть. - Не все из нас могут править под солнцем любящей доброты или чувствовать себя как рыба в воде среди всякого сброда. Некоторым приходится бороться, чтобы держать этот сброд в узде. - Как это делаешь ты, дядюшка? - Как я должен это делать. На заре я отправляюсь приводить в порядок твои границы, коронованный принц Янона. Заслуживаю ли я твоего высочайшего благословения? Мирейн молчал, крепко сжав губы. Моранден улыбнулся. - Помни, мой принц, помни об этом, пока тебе спокойно спится в этих стенах. Еще ни разу сюда не ступала вражеская нога, и этого не случится, пока я жив и защищаю тебя. Мирейн поднял голову. - Не стоит так стараться, защищая меня. - Да ну?
– Моранден с неприкрытой насмешкой смерил его взглядом.
– А кто же тогда будет это делать? - Я сам защищу себя, - проскрежетал Мирейн.
– Я неплохой воин. - Конечно, неплохой, - согласился дядя.
– Особенно это видно, когда ты находишься среди парней помладше. Тут Вадин двинулся с места. Уже давно надо было это сделать. Но каждый выдох давался ему с трудом или сковывал его до боли. Он мог только стоять, смотреть и слушать то, что скажет его хозяин. Скажет с великой осторожностью, охваченный ледяным бешенством: - Я рыцарь Хан-Гилена и к тому же мужчина, и за себя я сражаюсь сам. Пошли за мной на заре, дядюшка. Я поеду по правую руку от тебя. - На заре я выезжаю. Певица протянула к нему руки. - Мирейн, - произнесла Имин почти жалобно.
– Если не ради собственного спасения, то ради спасения твоего великого предка. Забудь об этом ребячестве. - Нет. Он отвел ее руку и вышел, хлопнув дверью. В комнате остались только певица, одинокая и впавшая в отчаяние, и Вадин, забытый у стены. - Ты сошел с ума, - сказали все, и Вадин громче и настойчивее остальных, но результатов это не принесло. Имин повторила эти слова, глядя в лицо Мирейну без тени страха, хотя он все еще скользил по красной тропе ненависти. - Ты просто сошел с ума. Моранден представляет для тебя опасность даже в этом замке, где ты находишься под покровительством короля. Если ты отправишься с ним на войну, он получит все, о чем так страстно мечтает. - Я сам могу защищаться. - Да ну?
– Она спустила рукава, спрятав руки до самых кончиков пальцев, затвердевших от перебирания струн арфы. Ее голос выдавал беспокойство. Ты ведешь себя как избалованный ребенок. И он отлично понимает это. Они позвал тебя только с той целью, чтобы ты оказался в том месте, в каком ему хочется, а именно - у него в руках, опьяненный яростью и соперничеством до такой степени, что тебе и дела не будет до того, что произойдет дальше. Мирейн обернулся к арфистке. - Он открыто бросил мне вызов. Если я отклоню его, у меня не будет права претендовать на королевство. - Если ты отклонишь его, то докажешь, что стал мужчиной и королем в достаточной мере, чтобы не обращать внимания на его оскорбления. Лицо Мирейна было непроницаемо, а воля непреклонна.

Вадин вздрогнул, с трудом прогоняя сон. Неподходящий это был час для того, чтобы покидать постель: в это черное время чаще всего погибают люди и бродят демоны, именно в этот час Уверьен бросает вызов своему блистательному брату. Вадин страшно замерз, сидя в передней возле комнаты короля в ожидании, когда понадобятся его услуги. С надменной нелогичностью полусонного состояния он не боялся ни за свою душу, ни за тело. Он вновь и вновь мысленно возвращался к своей поклаже. Может, упаковать еще один теплый плащ? Или не надо? Не забыл ли он чего-нибудь жизненно важного? Оружие Мирейна... оно... - Мой господин хочет тебя видеть. Эти простые слова заставили Вадина пошатнуться. Ноги отказывались слушаться. Злобно, но терпеливо он разобрался с ними под холодным взглядом слуги. Стараясь делать вид, что все в полном порядке, Вадин вошел прямо в логово льва. Король выглядел так, как и полагается королю. Он был полностью одет, и в его внешности таилось что-то, что отличало его от остальных людей. Он казался воином, восставшим против всего мира, только оружием были его собственные кости и плоть. Вадин, склонившийся у его ног, невольно подумал: всегда ли этот человек был таким - стальным королем, правящим стальной волей и не любящим никого из живых. Кроме Мирейна. По приказу короля Вадин поднялся в полный рост, стряхнул с себя остатки сна и понял, что начинает бояться. Не так уж часто принцы расплачиваются за свое безрассудство. Чаще это делают их слуги, и им достается крепко. Король стоял так близко, что можно было дотронуться до него. Вадин проглотил вставший в горле ком. Какой-то частью его существа завладело любопытство. Он не осмеливался поднять голову выше. Ну, может быть, на два пальца, ну, на три. Еще никогда он не стоял так близко к королю. Он видел шрам на королевской щеке, должно быть, след ножа, тонкий и почти невидимый, скрывавшийся в густой бороде, заплетенной в косичку. Лицо короля было почти лишено морщин. Гладкая кожа обтягивала высокие скулы. Скулы Мирейна. Но глаза принадлежали не Мирейну. Они тоже были глубоко посажены, но в их непроницаемости не было бездонности. Они изучали Вадина, а Вадин изучал короля. Во взгляде монарха не было ничего божественного или безумного. Лишь тень волшебства, крошечная неугасимая искорка, достаточно яркая, чтобы проникнуть в душу человека, но слишком слабая, чтобы погрузиться в глубины его разума. - Садись, - произнес король. Вадин, не раздумывая, повиновался. Кресло, на которое он сел, оказалось королевским, высоким и богато украшенным. Король не дал ему возможности найти другое. Вадин как можно удобнее расположил свое измученное тело на подушках; он ждал, когда наконец можно будет улизнуть. Король, присев на корточки, старался вдохнуть жизнь в угасающий очаг, с великой осторожностью поддерживая новые язычки пламени. Вадин засмотрелся на шрамы на его обнаженной спине. У любого мужчины есть шрамы, это предмет его гордости, символ мужественности. Количество шрамов у короля было достойно его титула. Вадину казалось, что королевский голос рождается прямо из пламени или из его собственных мыслей. - Я дрался во множестве битв. Чтобы король, мой отец, взглянул на меня. Чтобы быть достойным титула принца. Чтобы стать настоящим принцем-наследником, а потом королем и управлять королевством. Благодарение господу, мне не пришлось отнимать его у моего отца. Боевой жеребец убил его вместо меня. Жеребец, чья надменность не позволяла ему терпеть существо, более великое, чем он сам. Бешеный - его потомок. Он своего рода отмщение. Сыновья убийцы короля будут служить сыновьям короля. А того жеребца я взял себе и укротил; он был со мной в каждой битве, пока не погиб подо мной. По-моему, в него попала стрела. Я уже не помню точно. У меня было так много сенелей. И это было так давно... Он казался невыразимо старым, невыразимо уставшим. Вадин промолчал. Ему было непонятно, почему король столь доверительно беседует с оруженосцем. Разве что он не собирается долго задерживаться на этой земле и все это скоро не будет иметь никакого значения. Король поднялся и вновь опустился на корточки с легкостью, которая противоречила его голосу и словам. - Это приводит тебя в смятение, не так ли?
– спросил он.
– Оказывается, когда-то я тоже был молод. Я родился, а не появился из-под земли вооруженным и коронованным. Я был ребенком, юношей, молодым человеком. У меня даже была мать. Она умерла, а меня заперли с няньками. У нее были враги; они говорили, что она имеет любовников. "А почему бы и нет? вскричала она, когда к ней явились убийцы.
– Единожды в год мой господин и властелин удостаивает меня своей милостью. Все остальное время он проводит среди своих жен и наложниц. Он проливает свое семя там, где ему только вздумается. А разве я не королева? Разве я не могу делать то же самое?" Она заплатила за свои признания. Отец заставил меня смотреть, как с нее живьем сдирали кожу, окунали в соль и вешали на зубчатой стене. Как королевский сын, я обязан был узнать, что делает король с теми, кто предает его. А мне еще не исполнилось и семи лет. Я усвоил урок отца. Король должен следить, чтобы ничто не угрожало его правлению. Даже любовь, если эта любовь оборачивается против него. Трон смертельная штука, но важнее всего его неотразимая сила. Ей нет дела до человеческих слабостей. Она не знает сострадания. И в день смерти моей матери, когда раздавались в моих ушах ее пронзительные вопли, я поклялся, что стану королем; потому что я должен занять трон, а мой отец должен умереть. Я знаю теперь, что это был тяжелый человек, холодный и даже жестокий, но отнюдь не воплощение зла. Просто он был королем. А тогда и еще очень долго потом я считал, что он убил мою мать. Вадин подавил зевок. Он продолжал ждать какого-нибудь подвоха. То, что он услышал, оказалось очень печальным и частично объясняло причины безумия короля, но Вадин не понимал, какое отношение все это имеет к Мирейну и зачем потребовалось вытаскивать оруженосца принца из-под теплых одеял во мглу ночи. - Увы мне, увы, - вздохнул король, - я научился ненависти к моему отцу, я научился отбрасывать прочь милосердие, я научился быть по-королевски неумолимым. Но я так и не научился не любить. Ради благополучия моего королевства я взял в жены королеву Асаниана. Она должна была. удержать Золотую Империю, она должна была обогатить нас значительным приданым. Ее саму я в расчет не брал, считая ее той ценой, которую необходимо уплатить; я думал, что она окажется бледным низкорослым созданием, похожим на животных, которых приводят в восточные дворцы для украшения. Когда она появилась, то я действительно увидел маленькую, словно десятилетняя девочка, женщину, но сердце ее было великим, а в альковном искусстве ей не было равных. Говорили, что наш край слишком груб для нее. И тем не менее она научилась мириться с ним и даже, быть может, любить его. Она окрепла, она уже начала принимать наш образ жизни. Но я убил ее. Я зачал с ней ребенка, отлично зная, что я сделал и что буду делать, хотя она была слишком хрупкой для того, чтобы родить наследника королей Янона. Она сияла от счастья, и некоторое время я осмеливался питать надежды. Ребенок не был крупным; она чувствовала себя хорошо, не испытывала боли. И тем не менее, когда пришло ее время, все пошло наперекосяк. Ребенок перевернулся в утробе и не желал появляться на свет. Он сопротивлялся со всей силой прирожденного мага, которая поглощала все старания жрецов и акушерок и, к моему отчаянию, даже шаманов, которых я как раз тогда намеревался изгнать из королевства. Они-то остались, а вот моя королева - нет. Она слегка помедлила. Увидела дочь. Услышала, как я называю малышку наследницей. А потом, счастливая, умерла. Я оплакивал ее и оплакиваю до сих пор. Но она оставила мне Санелин, которая обладала всеми достоинствами своей матери и ее нежностью, а кроме того, унаследовала мощь и силу нашего народа. - Да, - сказал король, и его глаза встретились с глазами Вадина, будто два стальных меча.
– Я слишком любил свою дочь. Я любил ее ради нее самой и ради ее матери, на которую она была так похожа и которую я потерял. Но любовь моя не была слепа и не была чувством горюющего влюбленного, который сделал наследницей дочь своей госпожи. Я понимал, что мы сотворили - моя королева и я. В теле девочки-подростка, гибком и по-асаниански хрупком, жила душа императора. - Но к несчастью, - перебил его Вадин,- она была женщиной. Король встал. Несмотря на преклонный возраст, высокий рост и тяжелые кости, он, как и Мирейн, двигался с грацией пантеры. Вадин так и замер в ожидании смертельного удара. Но этого не произошло. - Да-да, - протянул король.
– Да. Это действительно было несчастьем. И еще большим несчастьем было то, что судьба не дала мне сыновей. Санелин, мой единственный ребенок, была из чистого золота; и Солнце забрало се. Не я тут выбирал. С самого раннего детства ей было известно, кто станет ее господином и возлюбленным. Он создал ее для себя и в конце концов отнял ее у меня. Наверное, это правильно: дочь всегда переходит из рук своего господина-отца в руки господина-мужа, а она была невестой Аварьяна. Но ведь она была и наследницей Янона. Вадин решился рискнуть и совершил дерзкую попытку. - Принц Моранден... Пантера вскинулась и зарычала. Это был смех, хриплый и сдавленный, пронизанный болью. - Ты любишь его, ведь так? Его многие любят. Он настоящий лорд, он гордый, он наделен красотой своей матери. Но она обладает божественной мудростью, а его даже умным назвать нельзя. - Почему вы ненавидите его?
– спросил Вадин.
– Что он вам сделал? - Он родился.
– Король сказал это спокойно, без тени упрека.
– Из всех ошибок, сделанных в моей жизни, величайшая заключалась в том, что я покорился дочери Умиджана. С молоком матери она впитала ненависть. Но ее красота поразила меня в самое сердце. Я думал, что смогу приручить ее, я мечтал если не о ее любви, то хотя бы об уважении ко мне как к своему супругу. Я был дураком. Рысь не покоряется сердцу охотника. - Вам следовало убить ее прежде, чем сын попадет в ее когти. - Он начал принадлежать ей с того времени, как стал воспринимать окружающее. - И вы не пытались изменить ситуацию? Вы никогда не позволяли ему забыть о том, кто был вашей истинной любовью. Вы сами дали ему понять, кому достанется трон. Санелин или никому. Это еще чудо, что он не перерезал вам горло в первый же момент, когда узнал, как это делается. - Он пытался. Несколько раз. А я прощал его. Я люблю его, но не отдам ему трон. - А что было бы, если бы Мирейн не пришел? - Я знал, что он придет. Это не только было предсказано. В моих снах бог обещал мне, что великий появится здесь. Еще я знал, что моя дочь даже меньше меня хотела бы, чтобы ее наследство попало в руки Одии из Умиджана. Вадин изумился тому, что сидит здесь перед стоящим королем и разговаривает с ним, словно он... ну да, словно он - это Мирейн. - Я не понимаю. Я видел мужчин, которых не вскармливали как следует. Но принц Моранден не имеет с ними ничего общего. Он сильный. Он сильнее всех в Яноне. Ему нет равных ни на поле брани, ни где бы то ни было.. - В мире есть кое-что поважнее, нежели искусство владения мечом.
– Король показал Вадину ладони, покрытые мозолями от рукояти боевого оружия, и слегка улыбнулся.
– Моранден - порождение своей матери. Когда она повелевает, он повинуется. Когда она ненавидит, он тоже ненавидит. Она форма, а он - отливка. Если он взойдет на трон Янона, править будет она. Она уже правит там, где он считается лордом. - Однако...
– начал Вадин и замолчал. Зачем говорить? Король знает то, что знает. И не мужлану из Имехена убеждать его в обратном. Но, может быть, это все же нужно сделать. Вадин беспомощно заерзал на стуле. Моранден не монстр. С парнем из чужой страны, который не представлял угрозы его власти, он был весьма любезен. Когда его слушались, он мог быть просто очарователен. Но даже когда ему не служили, он оставался честным. Он был смертным человеком и, конечно, не без недостатков. Ну и что? Мирейн тоже далек от совершенства. Слуги стремились прислуживать Мирейну. А имя Морандена встречали пожатием плеч, вздохом, словно смиряясь с неизбежностью долга. Иногда, признавали они, служить ему приятно, иногда - рискованно. Ведь он лорд. Чего от него можно ожидать? Но он не был жестоким. Он был капризным не больше, чем любой другой принц. Мирейн был куда более непредсказуем. Мирейн есть Мирейн. Даже Вадин не мог представить его другим; и уж конечно, невозможно было вообразить, чтобы кто-то командовал им, а тем более управлял за него. Моранден - другое дело, Морапден был чем-то похож на флюгер, и каждый знал это. Его милости можно было добиться, пусть не при помощи меди или какого-то иного подкупа, но в друзьях у него часто числились те, кто наиболее умно льстил ему. Он не умел проявлять терпение в докучливой государственной работе: на советах, аудиенциях, бесконечных и бесчисленных церемониях. Он низко пал в глазах толпы, когда обвинил Мирейна в увиливании от подобных обязанностей и попытался внушить людям, что сам посвящает этому долгие часы. Вероятно, он страшно мучился от скуки, пока король не призвал его на защиту Окраин. Вадин мысленно фыркнул. Теперь остается только оправдать Мирейна за то, что он бесцельно слоняется по рынку, в то время как королевство неуклонно катится к войне. Но Мирейн вовсе не слоняется. Точнее, это не совсем так. Он просто знакомится со своим народом. - Если Моранден - марионетка в руках Одии, - произнес наконец Вадин, - то почему вы дали ему титул принца? - Титул принцессы я дал его матери. Это была моя цена. Она не станет натравливать на меня своего сына, а я предоставлю им свободу правления там, где они захотят. В рамках закона. - Что вы и сделали. - Именно так, - сказал король. Вадин откинулся на спинку стула. - Зачем вы говорите мне это, господин мой? И чего ждете от меня? - Чтобы ты помешал им убить друг друга. - Помешал...
– Вадин так расхохотался, что чуть не сорвал голос.
– Мой господин, я не знаю, что вам наговорил про меня Аджан, но я всего лишь человек и не могу встревать между громом и молнией. Король схватил его, как грудного ребенка, поднял на ноги и встряхнул так, что у оруженосца помутилось в глазах. - Ты сделаешь это. Ты встанешь между ними и не позволишь им погибнуть от руки друг друга. - Только в этот раз. Пальцы короля вцепились в косички Вадина, голова юноши откинулась назад. - Нет, до тех пор, пока я жив. Поклянись, Вадин аль-Вадин. - Не могу, - задыхаясь, выдавил Вадин. - Моранден - это еще куда ни шло, но Мирейн...
– Король судорожно сжал пальцы. Он был безумен. Совершенно безумен. - Мой господин, я... Старик отпустил его. Вадгш упал на четвереньки. В голове у него гудело, он задыхался от злости. Дрожа и ненавидя за это самого себя, он поднял голову. Король стоял рядом с ним на коленях. И Вадин с горькой ясностью увидел в его глазах не безумие, а любовь. Король разрывался между ними обоими. Голос его звучал хрипло, но в нем не было и тени уступки. - Ты должен попытаться. Ты - все, что я имею. И ты единственный, кого они оба любят. Единственный, кому я могу доверять. Это было уж слишком. Мирейн, а теперь еще и король. Вадин сгорбился и дрожал. Король прикоснулся к нему, и он вздрогнул, точно пугливый олень. - Это цена, которую ты платишь за свое достоинство, - сказал король. Мало-помалу Вадин успокоился и заставил себя выпрямиться. Половина его косичек расплелась. Он отбросил их с глаз и взглянул на короля. - Мой господин, я сделаю все что смогу, даже если это будет стоить мне жизни. - Это может стоить жизни всем нам.
– Король поднял его и обнял из последних сил.
– Иди. Защищай своего господина. Даже от него самого, если понадобится.

Холодный свет зари успокоил Мирейна, но воля его по-прежнему оставалась непреклонной. Вадин взглянул на него и сам не понял, что испытывает: отчаяние или бешенство. - Клянусь Аварьяном, - пробормотал он еле слышно, - если король разобьет свое сердце из-за этого безумца, то я... я... Рами напряглась под ним, встревоженная. Он подавил непрошеные слезы и сверкнул глазами на своего сумасшедшего хозяина. Мирейн не собирался показывать, что он королевской крови, и был вооружен мечом и копьем, как и все остальные. Кроме этого у него был щит, легкие доспехи и простой шлем. И тем не менее невозможно было ошибиться, что это именно он скачет на диком черном демоне без поводьев и узды и хохочет, глядя, как его зверь разгоняет солдатских меринов. Высокая фигура пешего человека приблизилась к нему. Бешеный замер и вскинул уши, блестя янтарными глазами в свете факелов. Мирейн поклонился в седле. - Доброе утро, дедушка. - Ты едешь, - сказал король. Это не было вопросом. Что-то от его бывшего холодного безумия отразилось на его лице.
– Хорошо сражайся за меня, молодой Мирейн. Но не настолько хорошо, чтобы умереть. - Я не собираюсь умирать, - сказал Мирейн. Он склонился и поцеловал короля в лоб.
– Жди меня, когда снова прибудет Ясная Луна. - И каждый день после этого. Король резко развернулся и оказался лицом к лицу с Моранденом. Старший принц, занятый осмотром своих отрядов, еще не сел в седло; конюх держал повод его сенеля. Он встретился взглядом с отцом, глаза его были спокойны, холодны и непроницаемы. - Возвращайтесь ко мне оба, - сказал король.
– Живые и здоровые. Моранден ничего не ответил, но склонился в поклоне и взлетел в седло. Ворота распахнулись, чисто и звонко протрубил рог. Армия с шумом устремилась вперед.

Они миновали Башни Рассвета, когда уже наступило утро. Оставили за собой Дол, прошли высокое ущелье, а затем спустились по крутым извилистым тропам к дальним границам Янона. Долгий путь убаюкал Вадина, подарив ему некоторое успокоение. При расставании король был полон бодрости, а Мирейн далек от смерти, и Вадин отлично знал, что по крайней мере десятая часть воинов, окружавших его, принадлежала королю. Это только доказывало, что все так и есть, как кажется: подавление восстания, первая проверка наследника Янона в бою. Моранден был достойным человеком; он не мог допустить убийства, которое наверняка повлечет за собой смерть его отца. Вадин решил предоставить ход событий судьбе. А пока он старался быть мудрым: он распахнул душу навстречу чистому прозрачному воздуху, и людям, окружавшим его, и сильному животному, на спине которого сидел. Зеленый Аркхан расстилался под копытами Рами; Аварьян восходил к зениту и сиял на востоке над горными пиками. Мирейн оказался образцовым солдатом. Он держал свое место в ряду всадников, бок о бок с Вадином и чуть впереди оруженосцев на запасных сенелях; он сдерживал шаг Бешеного и не допускал вспышек буйства, характерных для нрава жеребцов. Когда все молчали, он тоже молчал, а когда все пели, то, казалось, нет песни, которой бы он не знал. Как подметил Вадин, даже акцент Мирейна изменился. По-янонски он говорил теперь не хуже самого Вадина, если не лучше: у него не было картавости имехени, зато в его говоре звучали свойственные лорду из Хан-Янона ясность и мелодичность, несколько преувеличенные, чтобы было хорошо слышно и в поле, и в зале. Его присутствие рождало магию. Человек, оказавшийся рядом с ним, подпадал под его чары; Вадин наблюдал это в течение пути. Люди пока еще не падали к его ногам. Но они согревались возле него. Они забывали о ненависти к нему; что касается того, чтобы остерегаться его, - эта битва была уже проиграна. Моранден знал об этом. Он не показывал вида, но Вадин чувствовал нарастающую в принце угрюмость. Она наваливалась на его плечи, отражалась на настроении его мышастого жеребца.