Чтение онлайн

– Ты же понимаешь, что это не поможет. Они встали лагерем на границах Медраса, пожертвовав удобствами королевской залы ради быстроты продвижения и бесшумности. Была прекрасная безоблачная ночь, и Мирейн решил расположиться возле своего коня, довольствуясь теплым одеялом и небольшим костром. Бешеный должен был служить ему стражем и защитой. Жеребец смирился с присутствием Вадина, считая безопасность Рами такой же важной, как и безопасность Мирейна; он проявлял интерес к кобыле, достаточно целомудренной, потому что ее время еще нс пришло, однако она не собиралась разочаровывать его. Больше никто не решался подходить к ним близко или даже думать об этом. - Это не поможет, - повторил Вадин.
– Ты можешь ослеплять людей своим блеском, когда они приближаются к тебе, но когда они опять обретают возможность видеть, они всегда поворачиваются лицом к твоему дяде. Мирейн подкинул в костер хвороста, в изобилии имевшегося в зарослях, где они остановились. Язычки пламени, взметнувшись, преобразили его лицо: горбатый нос заострился, впадины на щеках стали еще глубже, глаза засверкали. - Ослеплять людей своим блеском, Вадин? Как я могу это делать? Нетерпение и раздражение заставили Вадина отмахнуться. - Нечего передо мной разыгрывать невинность, - огрызнулся он.
– Ты переманиваешь людей на свою сторону под самым носом их господина. И он это видит так же хорошо, как и я. - Но я не... Мирейн резко вскочил. Бешеный фыркнул и задрал голову. Принц стал успокаивать его, сосредоточившись на этом, и не обращал внимания на Вадина. Но тот продолжал отстаивать свои позиции. - Конечно, переманиваешь. Ты разговариваешь с ними, как уроженец севера. Со мной же ты шепелявишь так же мягко и по-южному, как и прежде. Кто тут кого надувает? Даже затылок Мирейна выражал упрямство. Принц молчал. Лишь рубиновый глаз сверкал поверх его плеча возле смертоносно-острого рога. Рами мирно паслась возле костра, не обращая внимания на проблемы двуногих. Уже не первый раз Вадин проклинал всех этих магов и их бескомпромиссность. Разве простому человеку под силу пробудить в подобных созданиях какие-то чувства? Мирейн обернулся. - Чувства? Какие чувства? Ты обвиняешь меня в каких-то интригах, чего у меня и в мыслях не было. Ты придираешься ко мне за то, что я стараюсь изъясняться с ними на хорошем языке, и за то, что я расслабляюсь с тобой, кто все понимает и иногда даже забывает презирать меня. Я что, должен отказаться от общения с этими людьми, рядом с которыми мне предстоит сражаться? - Собирай свои вещички и отправляйся назад в Хан-Янон, там твое место. - О нет, - сказал Мирейн.
– Тебе не удастся отправить меня назад. После того как мы с Моранденом встретились на рынке, это уже невозможно. - Вам бы следовало быть братьями, раз вы так страшно ненавидите друг друга. - Я не испытываю к нему ненависти, - сказал Мирейн, словно сам верил в это. Может быть, и верил. Может быть, в это верил и Вадин.
– Он страстно желает заполучить все, что принадлежит мне. Но он никогда этого не получит. Возможно, в один прекрасный день я смогу научить его если не любить меня, то по крайней мере смириться с правдой. - Ты и впрямь до такой степени высокомерен или же настолько простодушен? Люди, подобные ему, никогда не отступают. - Но их можно убедить сделать шаг в сторону. Вадин сплюнул в огонь. - А луны будут танцевать танец мечей, а солнце будет сиять всю ночь... К его великому изумлению (а ведь он уже привык не удивляться словам или поступкам Мирейна), принц уселся рядом с ним и ухмыльнулся. - Еще одно пари, о недоверчивый? - На этот раз я не намерен грабить тебя, о безумец. Мирейн улыбнулся. Его зубы ослепляли белизной. Он вытянулся на земле, положил голову на седло, завернулся в одеяло и блеснул на Вадина глазами. - Я не стану убивать его. Это было бы слишком примитивно. Я просто одержу над ним победу. Я покорю его, и без всякой магии. - А я тогда кто? Мишень для тренировочных ударов? - Ты - мой друг.
– Мирейн прятался в тени, даже его глаза па миг перестали блестеть. А потом они распахнулись, лишив Вадина сил протестовать.
– Я сделаю это, Вадин. Вадин мог понять, каким Мирейну представлялся Моранден. Человека, страдающего помрачением рассудка, ненавидеть невозможно. Его можно лишь пожалеть или сделать безнадежную попытку вылечить его. Они оба сошли с угла, эти принцы. И поэтому они собирались умереть. Но что тогда будет с Яноном без короля? Мирейн уснул. Он мог себе это позволить: забыться между вдохом и выдохом, предоставив мучиться менее значительным личностям. Вадин склонился над ним. Принц не пошевелился. Не сдвинулся и более бдительный Бешеный. Вадин всмотрелся в лицо Мирейна. Огонь угасал, отбрасывая сумеречные тени, но его черты были освещены достаточно, чтобы запомнить их. Это лицо было невозможно забыть. Кто-то когда-то уже сказал: Имин или король. Это было и в песне. Мирейн расхохотался, услышав ее. "Да, - сказал он, - я достаточно безобразен, чтобы обратить на себя внимание". Он был слеп, как камень, и совершенно безумен. Издав звук, напоминавший не то рычание, не то стон, Вадин завернулся в одеяло. Боги хранят страдальцев, сказали жрецы. так пусть они и делают это, а бедным смертным подарят спокойствие.

Возможно, боги все-таки выполняли свой долг. Никто не пытался подлить яду в походные кушанья Мирейна или вонзить ему в спину кинжал. Моранден уделял ему внимания не больше и не меньше, чем любому другому воину; Вадин ни разу не слышал здесь тех слов, которые были сказаны принцем на рынке Хан-Янона. Старший принц владел собой и управлял своими людьми. На третий день погода испортилась. Утренняя заря была блеклая, восход солнца - алый с серым; к полудню на них обрушились потоки дождя. Воины обернули свое оружие в промасленную кожу, а сами спрятались в складках тяжелых плащей с капюшонами и поспешили вперед, не останавливаясь на привалы. Хотя стояло раннее лето, дождь этот был обычным северным горным дождем. Холод пробирал до самых костей. Люди ворчали сквозь зубы, заключали пари, прикажет ли им принц закаляться и дальше, разбивая лагерь под открытым небом. У Мирейна было на этот счет свое мнение. - Он не прикажет, - сказал юноша.
– Сегодня вечером мы будем отдыхать в тепле и сухости. Он вынул кинжал с серебряной рукояткой. Потому что когда серый свет начал меркнуть и сменяться темнотой, Моранден повел свой отряд по тропе, которая вилась в направлении какого-то замка. Он был меньше, чем Асан-Гейтан, и еще беднее, но там была крыша, под которой они могли укрыться от дождя. Воины радостно закричали, когда ворота распахнулись им навстречу. Мирейн с удовольствием расположился бы в помещении для стражи вместе с остальными. Но едва он двинулся в угол, позвав за собой Вадина, Моранден окликнул его: - Лорд принц! Моранден был оживленным и приветливым, он даже улыбался. Хозяин замка, худой пожилой человек, казалось, вот-вот потеряет сознание. Когда Вадин вместе с Мирейном пробрался через толпу, он с трудом подавил смех. Бедняга был слишком напуган, чтобы изображать гостеприимного хозяина перед величайшим лордом Янона, а теперь еще этот лорд знакомил его с самим наследником трона, который выглядел как ребенок, дрожащий и промокший насквозь. Но вот он поднял голову и внезапно вырос, точно башня, полный божественной силы. Он разговаривал с бароном на местном грубом диалекте, и его слова проникали в самую душу. Вадин тащился за ними словно в оцепенении. Причиной этого в основном были сырость и усталость, но в какой-то степени - чары. Прежде он никогда так близко не сталкивался с магией Мирейна; во всяком случае, ему не доводилось видеть ее столь сокрушительного действия. Только это было не совсем магией: заклинания и колдовство тут были ни при чем. Дело заключалось в самом Мирейне. В его лице, осанке, в его присутствии. В его безошибочном знании, что говорить, когда и как. И в его ни с чем не сравнимых глазах. Им предоставили то лучшее, чем располагал замок: Моранден получил комнату для гостей, а Миренн - спальню самого хозяина. Рабы разожгли огонь в очаге, от чего комната наполнилась дымом, зато стало тепло. Даже оруженосец получил теплую и довольно чистую одежду и чашу подогретого, почти кипящего вина, а рабы не позволили ему прислуживать его господину. Вадин сам стал здесь господином. Рабы были крайне запуганы, а перед Мирейном они так благоговели, что вообще с трудом могли двинуть рукой или ногой. Наконец принц одарил их словом и улыбкой; тут они чуть не передрались за право угождать ему. Постепенно Вадин высох и согрелся, вино бежало по его жилам, и он стал выходить из заторможенного состояния. После Хан-Янона этот замок казался жалким, запущенным и не совсем чистым, но здесь было уютно; здесь пахло домом. Рабы были грязноваты, но пребывали в сытости; вино было хорошее; на кровати лежало великолепное покрывало. Вадин обратил на него внимание, и Мирейн улыбнулся. - Работа вашей госпожи?
– спросил он человека, который подкидывал дрова в огонь, стараясь, чтобы дым попадал не в комнату, а в дымоход. Раб принялся прилежно и низко кланяться, и тем не менее его ответ прозвучал достаточно внятно. - О да, мой господин, его сделала леди Гитани. Боюсь, это не такая уж хорошая работа для столь великого человека, как вы, но зато эта вещь теплая, а шерсть мы получили от наших собственных стад. - Это прекрасная, великолепная вещь. Смотри, Вадин, какой чистый голубой тон, он похож на цвет зимнего неба. И где же ваша госпожа взяла такие краски? - Вам следует спросить об этом у нее, - сказал раб, еще раз поклонившись.
– Она сама скажет вам. Это женское искусство, мой господин, но вы принц, и она скажет вам. Он снова поклонился и убежал. Мирейн взял в руки покрывало, все еще слегка улыбаясь знакомой улыбкой. - Да, перед принцем они ведут себя совершенно иначе. Когда я был простым жрецом, меня помещали в хлеву или, если семья была набожной, вместе со слугами; никто и не думал заикаться, когда я заговаривал с ними. Но ведь тогда я был тем же Мирейном, что и теперь. Так в чем же дело? - Тогда у тебя не было власти. Тогда ты не мог вынести им смертный приговор, который был бы исполнен. Мирейн перевел взгляд на Вадина. - Вот, значит, какова отличительная черта принца? Возможность безнаказанно убивать? - Это одна из возможностей применения власти. - Нет, - сказал Мирейн.
– Власть может гораздо больше. - Конечно, если только ты не поваренок в таверне на горе. Принц завернулся в великолепное покрывало, сдвинул брови, упер подбородок в кулаки. Присутствие рабов больше не мешало Вадину выполнять обязанности оруженосца, и он принялся чистить и сушить доспехи Мирейна и его оружие. Когда он снова поднял глаза, Мирейн сказал: - Я не желаю быть всего лишь высокомерным палачом. Я собираюсь показать людям, каков должен быть настоящий король. Это вождь, страж. Защитник слабейшего перед сильнейшим. Вадин возвел глаза к небу и затем, прищурившись, еще раз оглядел меч Мирейна. Лезвие слегка затупилось. Вадин потянулся за точильным камнем. - Все посмеиваешься, - произнес Мирейн скорее грустно, чем гневно. Только это ты и знаешь? Страх и сила - в этом все могущество сильнейшего? - А что же еще? - Мир. Спокойствие. Жизнь без страха. Закон, который управляет каждым человеком, от низшего до высшего. - Какие странные у тебя мечты, мой господин! Это что, проявление южной болезни? - Ты опять издеваешься.
– Мирейн глубоко вздохнул.
– Я понимаю. Если король надеется править, он должен воспользоваться силой, иначе его скинут с трона. Ну а если сила смягчится милосердием? Если правитель может научить другому, более мягкому образу действия всех, кто хочет и может научиться? Если он захочет отбросить свои сомнения и не поддаваться соблазнам силы? Представь это, Вадин. Представь и скажи, что ему придется делать. - Он долго не продержится в Яноне, мой господин. Мы все здесь дикие варвары. Мирейн фыркнул. - Ты такой же варвар, как князь из Хан-Гилена. - Не совсем, - сказал Вадин.
– Можешь меня убить, но штаны носить я не буду. - Князь Орсан просто пожал бы плечами при мысли о килте. Ведь сидеть в седле в килте страшно неудобно. И чрезвычайно нескромно. - Должно быть, он такой же нежный, как женщина. - Он не нежнее меня. Вадин вопросительно взглянул на Мирейна. - Не ты ли опасался собственной тени всего день или два назад?
– Ему удалось увернуться от подушки, запущенной в него с устрашающей силой.
– А как насчет милосердия, мой господин? - У меня есть милосердие. И я берегу его. - Да ну?
– усомнился Вадин.
– Превосходство силы - вот что делает тебя принцем, а меня оруженосцем. - Святые небеса, да ты философ! Один из этих новых логиков. Что ж, придется научить тебя читать, и тогда ты станешь величайшим наставником в Девяти Городах. - Упаси боже, - с чувством сказал Вадин.

Вадин ужинал в зале, поневоле оказавшись среди принцев, в то время как менее значительные персоны располагали временем по своему усмотрению. По крайней мере ему позволили сидеть рядом с Мирейном; никому не пришло в голову по, глупости или от избытка храбрости запретить ему это. Он подозрительно посматривал на Морандена и еще подозрительнее - на своего подопечного, который пробудил в семье хозяина замка такое восхищение, словно был их родственником. Особенно влюблены были женщины, хотя юноша с глазами лани - Вадин предположил, что это младший сын хозяина, - тоже явно потерял голову. Он прислуживал Мирейну за столом с каким-то благоговением, просто таял от каждого слова и взгляда и дрожал, если слузгай или долг позволял ему оказаться достаточно близко к Мирейну. - Хорошенький, - заметил Вадин, когда мальчик отошел наполнить вином опустевший кувшин. Мирейн приподнял бровь. - Он хочет упросить меня взять его в поход. Что мне делать? - Почему бы не взять? Кажется, он вполне способен к обучению. Бровь поднялась еще выше, но тут Мирейну задали какой-то вопрос, и он отвернулся. Предоставленный сам себе, Вадин продолжал краешком глаза следить за мальчишкой. Оживление угасло. Мирейн, конечно, не собирался брать с собой этого мальчика. Слуг вокруг него было больше чем достаточно. Но паренек оказался на редкость хорош собой. Даже красив, если говорить честно. Гибкий, изящный, с огромными влажными глазами; бороды у него еще не было лишь легкий пушок на гладкой коже щек, и хотя волосы уже достаточно выросли с тех пор, как в детстве обрили его голову, он еще не начал заплетать их в косички, как принято у взрослых мужчин. Задрапированный в мягкую шерсть, увешанный драгоценностями, он походил на восхитительную девушку. И вел он себя как девушка, замирающая при виде Мирейна. У Вадина разболелась голова. Он вдруг понял, что хмурится. Но кто он такой, чтобы проявлять неодобрение? Пару раз и с ним случались подобные интрижки, хотя, безусловно, он предпочитал в постели женщин. Мирейн улыбнулся мальчику. Как его звали? Итхан, Истан или что-то вроде того. Это была одна из любимейших улыбок Мирейна, теплая, но не обжигающая. Мальчик наклонился к нему и тут же поспешно отпрянул, охваченный трогательной стыдливостью. Встретившись глазами с Вадином, он отступил назад и исчез. Сидя среди вздыхающих и обмирающих, Вадин спокойно наблюдал, как Мирейн выходит из зала, трезвый, без всяких происшествий и, главное, без намерения задерживаться здесь. Быть может, его, как и Вадина, утомила чрезмерная назойливость юного влюбленного. Мирейн уснул сразу же и очень крепко, как всегда. Вадин, деливший с ним слишком широкую кровать, не мог сомкнуть глаз. Мысли не тревожили его; чувствуя теплое тело рядом с собой, он мечтал, чтобы это была Лиди. Одна или две рабыни бросали на него взгляды; быть может, если бы ему удалось незаметно уйти... Мирейн повернулся во сне и прижался к Вадину, как щенок к своей матери, пытаясь зарыться в его длинное гибкое тело, потом пару раз вздохнул и затих. Вадин вздохнул гораздо глубже. Мирейн не имел ничего общего с женщинами, кроме разве что кожи. И волос. Своими волосами он заткнул за пояс этого Итхана или Истана. Косички Мирейна расплелись, к утру они все перепутаются, и голова будет похожа на воронье гнездо. Вадин бессознательно пригладил волосы принца. И продолжал гладить их, осторожно распутывая непокорные пряди и пытаясь не разбудить Мирейна. Это успокаивало, словно он гладил любимую собаку. В Яноне схватились бы за оружие, знай они, о чем он тут думает. Мирейн бы только рассмеялся. Ему нравилось и удавалось выглядеть величественно, однако, несмотря на это, он был убежден в своем уродстве. Да, его нельзя было назвать красивым и тем более смазливым. Но он был прекрасен. Странно, потрясающе и неумолимо прекрасен. Рука Вадина застыла. Он услышал медленное мощное дыхание, посмотрел на руку, перекинутую через его грудь. Внезапно ему захотелось вырваться на свободу и сбежать. И так же внезапно возникло желание стиснуть Мирейна в объятиях и бормотать ему на ухо бесконечный поток глупостей. Разбудить его таким образом и бросить вызов его буйному характеру. Вадин лежал очень тихо, не шевелясь, и заставлял себя вспоминать правила дыхания. Вдох выдох; вдох - выдох. Вот так. Выдох. Вдох... Но пари свое он еще не проиграл. Там речь шла только о дружбе и ничего не говорилось о любви. "Будь он проклят, - думал Вадин, продолжая сосредоточенно дышать. Проклят, проклят, проклят".

Как и предсказывал Мирейн, Истан принялся умолять взять его с собой. Мирейн был с ним добр, но непреклонен. - Я отправляюсь на битву, - сказал он, - и у меня есть оруженосец, избранный самим королем. Оставайся здесь, чтобы возмужать и научиться всему, чему тебя может обучить наставник. А когда твои волосы будут заплетены в косички, если ты сможешь и захочешь, приезжай в Хан-Янон, и мы рады будем встретить тебя. Огромные глаза Истана наполнились слезами, но ему удалось сдержать их. Так он меньше походил на мальчика и совершенно перестал напоминать девушку. Когда Мирейн уезжал, Истан поднялся на надвратную башню и смотрел, как принц удаляется. Вадин знал, что он не двинется с места, пока они не исчезнут из вида. Мирейн не забыл о нем: это было для него несвойственно. Просто он сосредоточился на маячивших впереди горных вершинах, где и находились Окраины, а также на голубом покрывале, принесенном ему в дар и упакованном среди прочих вещей. Ехавший рядом с ним Вадин хранил молчание. Его пробуждение было мучительным, но вовсе не потому, что большую часть ночи он провел без движения и сна; это Мирейн, поднявшись с кровати, заставил Вадина в испуге проснуться. Без тени смущения принц выпутался из его объятий, будучи в мрачном настроении, как всегда в ранний час, однако старался держать себя в руках и демонстративно не замечал краски стыда, залившей лицо Вадина. Вадин взглянул на него, все вспомнил, понял, что ненавидит себя, и замер, охваченный леденящим ужасом. Мирейна, единственного из всех людей, волшебника и сына бога, путешественника по чужим разумам, невозможно было обмануть. Вадин мог бы изобразить самое истинное безразличие или проявить мудрость и повести себя так, будто ничего не случилось, но Мирейн все равно узнал бы. Понял бы. И будь ему действительно до этого дело, Вадин умер бы от стыда; но если Мирейна это не интересовало, значит, все обстояло еще хуже. Пока Вадин продолжал лежать под покрывалом, Мирейн принес ему вина и при этом вел себя как обычно. Его глаза не светились божественным огнем, они все еще были туманными и сонными, но взор постепенно прояснялся и становился сосредоточенным. Вадин хлебнул теплого сладкого вина, и это успокоило его. В конце концов, возможно, ему нечего бояться. Не такие у него глаза, чтобы по ним можно было что-то прочесть, а Мирейн никогда не станет проникать в глубины сопротивляющегося разума. И не важно, был Аварьян его отцом или нет, но утром Мирейн чувствовал себя не лучшим образом. К тому времени, когда принц привел в порядок свои мысли, Вадину удалось овладеть собой. Ветер бил ему в лицо, свежий и холодный от нерастаявших снежинок. Он знал, что справится с этим. Он же не Истан. И не тело Мирейна было ему нужно, или, если уж на то пошло, не до такой степени, чтобы бредить им. Ему требуется нечто иное. Может быть, что-то неощутимое. - Смотри!
– крикнул Мирейн, вытягивая руку. Раздалось хлопанье огромных крыльев, и прямо на плечи Мирейна с неба упал орел, словно сокол, приученный к путам; это был белый горный орел, королевская птица Янона, спутник королей. Взгляд встретился со взглядом, солнечный огонь соприкоснулся с пламенем Солнца. Издав пронзительный крик, орел взмыл к Солнцу. Вместе с ним устремилась душа Мирейна, оставив опустевшее тело в высоком боевом седле. Глаза Вадина защипало, и он уткнулся в холку Рами. Боги и демоны, он и в самом деле спятил. Ревновать к птице! И все из-за странствующего колдуна, который захотел стать королем и которому это желание, вероятно, сулит смерть. Глаза Вадина наполнились слезами. Порыв ветра унес его ругательства.

Окраины медленно приближались. Холмы вздымались все выше, превращаясь в горы, вокруг простирались пустоши, где зелень не устояла под натиском камня, деревья зачахли и изогнулись под постоянно дующими безжалостными ветрами. Кажется, стопа лета не касалась этой земли. Там, где могла пробиться трава, стояла весна, задержавшаяся из-за поздно сошедших снегов; горные пики все еще были покрыты ими, соперничая в своем сверкании с самим солнцем. Но далеко внизу царили зелень, тепло и покой, а когда они поднялись выше, Вадин, окинув взглядом всю страну, смог увидеть стены Дола Янона, хотя Башен или замка не было видно. Башни находились слишком близко к восходу солнца, замок же оказался хорошо защищен окружавшими его горами. Теперь они передвигались с большей осторожностью, опасаясь вражеских разведчиков или шпионов и чувствуя себя чужаками в этом краю, восставшем против своего властелина. Однако они и не крались, словно воры. Моранден решил выдать свое присутствие в Окраинах, но не желал обнаруживать точное место нахождения. Он не скрываясь мог проехать через деревню какую-нибудь горстку лачуг под нависающими скалами, - затем словно ветер пронестись по тайным тропинкам на большое расстояние и разбить лагерь на целый день, или на ночь, или же только на час. - Беспорядок, - сказал Мирейн Вадину, - сбивает бунтовщиков с толку. Они не так уж могущественны, как им хотелось бы; а колеблющимся приходится напоминать, и часто в присутствии их господина, что приносили присягу верности до самой смерти. Один из мелких вождей вспомнил об этом и попытался ублажить обе стороны. Он поселил у себя зачинщика беспорядков, устроил пир в его честь, потом арестовал его прямо в постели и послал донесение о пленнике принцу Морандену. Моранден приехал, улыбался, наблюдал за казнью бунтовщика. А когда палач принес ему окровавленную голову, он поднял руку. Его люди схватили незадачливого вождя, и под холодным взглядом Морандена палач снова выполнил свою работу. Вадин не был чужд скоропалительного правосудия. Он в нем вырос. Однако именно Мирейн, который воспитывался среди мягких нравов юга, смотрел на все это, не отводя глаз, в то время как Вадину. пришлось отвернуться: вместе со стыдом и отвращением он почувствовал дурноту. - Я могу убивать, - прошептал он, задыхаясь.
– Я могу убивать в бою. Я знаю, что могу. Но я никогда... никогда бы не мог... Господи, как он смотрел, когда попал к ним! Как смотрел! Мирейн не оскорбил его проявлением жалости или сочувствия. - Он знал, чем рискует, но отказался в это верить. Предатели всегда так делают. Им отвели отдельную уборную, и они ненадолго удалились туда. На пороге Вадин повернулся, встав спиной к кожаному занавесу, который падал на ступеньки. - А ты поступил бы так же, как твой дядя? Мирейн не спеша облегчился. Факел над его склоненной головой наполнял помещение тусклым мерцанием, но Вадину удалось заметить, что губы Мирейна плотно сжаты. Наконец принц произнес: - Не знаю. Я... я не знаю.
– Он затянул пояс на своем килте.
– Меня никто не предавал. Пока. Непроизнесенное слово тяжело повисло в воздухе.

Моранден восстановил свое положение. Его вассалы слали ему многочисленные уверения в преданности. Но вожди, зачинщики восстания, знали, что они не могут надеяться на милосердие. Собрав все .оставшиеся силы, они устремились в безопасные места. - В Умиджан, - сказал капитан разведчиков Морандена, который загнал сенеля, чтобы настигнуть своего господина на дороге из Шуана в Керат. Вадин слышал это, так как Мирейн, которого, возможно, вело предвидение, проехал в голову колонны, и стража старшего принца пропустила его. - Да, - тяжело дыша, повторил разведчик, принял из рук самого Морандена флягу и сделал жадный глоток.
– Они прятали в Керате человека, умирающего от лихорадки. Прежде чем умереть, тот человек кое-что сказал. Умиджан даст укрытие бунтовщикам, если они сумеют быстро туда добраться и если принесут там присягу. Лицо Морандена хранило суровость. Умиджан был сердцем Окраин, а его властелин - ближайшим родственником принца. Единокровный брат, как шептали те, кто распускал слухи, что он вообще не сын короля Рабана. За исключением громадных построек Хан-Янона, Умиджан был самым мощным и неприступным укреплением всего королевства. Запершись внутри его стен, беглецы могли выдерживать осаду сколь угодно долго. Или же столько, сколько решил бы барон Ус-тарен, а он не отступил бы так просто, ибо сам был потомком длинной череды бунтовщиков, сопротивлявшихся своему властелину. - А если мы доберемся туда первыми?
– привлек всеобщее внимание голос Мирейна. По крайней мере один клинок обнажился перед ним. Принц взглядом заставил его опуститься. - Что, если мы успеем добраться в Умиджан прежде них? Что тогда будет делать Устарей? - Это невозможно, - проскрипел один из самых приближенных к Морандену капитанов.
– Если они миновали Керат целый день назад или даже раньше, значит, к рассвету завтрашнего дня окажутся в крепости. Нам их ни за что не догнать, а уж о том, чтобы перегнать, и говорить нечего. - Но если нам это удастся, - продолжал настаивать Мирейн, - то пойдет ли лорд на государственную измену? Или же Устарей просто играет в свою обычную игру и победитель получит его помощь, а проигравший станет его врагом? Разведчик ухмыльнулся - Да, мой принц, ты прав. Это великая игра, и лорд Умиджана - большой ее знаток. Но они от нас слишком оторвались, и мы не успеем догнать их. Сенель Морандена волновался, прижимал уши и косил глазом на Бешеного. Старший принц предвосхитил его выпад, и после удара пена, покрывавшая удила, окрасилась кровью, но мысли Морандена были далеко. Он не отводил глаз от Мирейна. Вадин ничего не смог прочитать в этих глазах. Они ненавидели, да, но не до ослепления; они оценили противника и его жеребца и сузились. - Ну, племянник, - сказал Моранден, и это было настоящей уступкой перед лицом всей армии, - раз уж твоя светлость решила не придерживаться отведенного тебе места, поведай-ка нам то, о чем мы еще не знаем. - Мне ничего не известно, господин командующий, - сказал Мирейн с явной насмешкой.
– Но я не верю, что мы проиграли. Дай мне десять человек на самых быстрых сенелях, и я от твоего имени встречу предателя у ворот Умиджана. - А почему ты? Зачем рисковать жизнью наследника трона, отправляя его на дело, которое может быть для него смертельным? - Потому что Бешеный - самый быстрый сенель во всем Яноне, - ответил Мирейн, - и никакого другого всадника, кроме меня, он не потерпит. В скачке ему нет равных. Все, кто стоял поблизости, замерли и слушали, передавая по рядам, кто что сказал. Мирейн бросил вызов Морандену, команды которого до сих пор никто не осмеливался обсуждать, и Моранден отлично это понимал. Но в этом вызове не было вражды ни с той, ни с другой стороны. Сейчас, перед лицом общего неприятеля, ее и не могло быть. - Если я отправлю тебя, - сказал Моранден, - и ты попадешь в лапы врага или тебе не удастся убедить Устарена в том, что ты действительно король, а не пешка в этой игре, то сам Умиджан ополчится против меня. - Нет. Клянусь именем моего отца. Это дело целиком на моей совести. Если, конечно, вы позволите мне заняться им, мой господин командующий. - А если я не позволю, мой господин солдат? - Я подчинюсь вашей воле. И мы потеряем Умиджан, - сказал Мирейн. Мышастый жеребец опустил рога, вызывающе фыркая. Моранден стукнул его кулаком. Внезапно принц рассмеялся низким раскатистым смехом, в котором звучала горечь. - Ладно, парень, ты добился своего. И может быть, тебе даже повезет. Набирай себе людей, если ты этого еще не сделал. Ракан, проследи, чтобы их снабдили всем необходимым. Вадин не просился в это предприятие. Он и так был уверен, что его возьмут. Рами могла пробежать любое расстояние и обогнать любого жеребца, возможно, даже самого Бешеного. Когда он пришел наполнить седельные сумки хлебом, галетами и двойной порцией воды, Ракан, начальник снабжения, даже не удостоил его взглядом. Он был частью Мирейна, как и Бешеный. Вадин сложил у ног Ракана все ненужные ему в гонке вещи, даже щит и доспехи, даже свой легкий шлем, оставив только меч и кинжал, потому что ни один дворянин не должен был появляться без них. Ему было жаль оставлять свои доспехи, хотя он знал, что получит их назад, когда остальная армия подойдет к Умиджану. Килт и плащ - жалкая защита против наточенной бронзы наконечников Но ведь они отправлялись не в бой: их целью было переманить лорда Окраин на сторону Морандена. Мирейн быстро подобрал себе людей, воспользовавшись правом, данным ему дядей. По мнению Вадина, выбор оказался удачным, и Моранден тоже признал это. Все были молоды, но достаточно крепки и сильны, легки в движениях, высоки, как Вадин, или низкорослы, как Мирейн, и превосходные наездники. Отряд собрался во главе армии, и сенели нетерпеливо и яростно били копытами землю, пока Мирейн подъезжал к Морандену со словами: - Пожелайте мне удачи, мой господин. Моранден склонил голову. Его взор долгое время не отрывался от лица Мирейна. Он не улыбнулся, но и не нахмурился. Лишь Вадин, который оказался достаточно близко, смог расслышать то, что сказал принц. - Во имя короля, незаконный сын жрицы. Во имя королевства, где будет править один из нас. Скачи быстро и неутомимо, и пусть боги доставят тебя туда скорее, чем врага. Мирейн улыбнулся. - Увидимся в Умиджане, дядюшка. Бешеный, издав призывное ржание, рванулся вперед. Взмахом своей золотой руки Мирейн приказал остальным следовать за ним. Сенели пустились в галоп. Позднее, когда Вадин пытался вновь представить себе эту бешеную скачку, яснее всего он вспоминал порывы ветра и грохот копыт, гриву Рами, хлещущую его по рукам, ее длинные уши, прижатые к голове при быстром беге или вскинутые, когда отряд замедлял темп, чтобы перевести дух, поесть и немного отдохнуть. Они не сбавляли скорость великой скачки, изматывающей, но не смертельной, если и всадник и конь были на высоте. Рами определенно задавала тон, и Вадину приходилось соответствовать. Кобыла неслась вперед без устали, ни на шаг не отставая от Бешеного. Один раз, когда он споткнулся, она даже показала ему свои подковы. В какой-то неосторожный миг камень попал в него; Бешеный оказался на узкой тропе рядом с Рами и нацелился, чтобы ущипнуть кобылу за плечо, уличая ее тем самым в самонадеянности. Она сделала вид, что не заметила его. Поверх его прижатых ушей сверкнула улыбка Мирейна. Вадин в ответ обнажил зубы - это была скорее гримаса, нежели улыбка. На гребне горы они потеряли одного воина. Это место называлось Лезвием. Здесь гора круто обрывалась вниз, в долину. Высокая чалая кобыла внезапно потеряла равновесие. Неуклонно сползая в пропасть, она тщилась уцепиться за что-нибудь, а потом с пронзительным отчаянным ржанием рухнула вниз. Звук удара, от которого сломалась ее шея, был резким и ужасающим, но еще более ужасающей была неподвижность всадника. Трое скакавших позади не смогли бы помешать его падению, им оставалось лишь отклониться в сторону и вознести молитвы. Первый из них чуть не погиб, когда его конь встал на дыбы при виде сползающих с обрыва тел.

Наконец последний воин на задыхающемся сенеле, дрожа и ругаясь, спустился к привалу на траве. Голос Мирейна прозвучал над ними. - Боги взяли с нас положенную дань. Когда армия пройдет здесь, о телах позаботятся. А теперь - вперед! Во имя любви к Янону - вперед! Второго человека они потеряли на дороге, усыпанной валунами и галькой. Пятнистый мерин споткнулся, упал и, поднявшись, захромал. Хотя юный всадник плакал, припав к его шее, отряд был вынужден оставить их ковылять далеко позади. Аварьян садился, вокруг становилось все мрачнее, и теперь перед ними уже не было сияющего светила, которое вело бы их за собой, не давая сбавлять скорость. Двоих они уже потеряли, ночь перед ними сгущалась, а худшее ждало впереди. Наконец им показалось, что боги этого сурового края пресытились. Отряд перешел на уверенный, быстрый шаг; всадники держались близко друг к другу, но не беспорядочно. Время от времени то один, то другой воин приотставал, чтобы дать отдых животному. Лишь Бешеный ни разу не уступил своего места: он скакал впереди всех, не зная устали, и лишь едва различимая испарина поблескивала на его боках. Аварьян закатился в потоке огня. На небе одна за другой зажглись звезды. Полумесяц Ясной Луны должен был появиться позже; Великая Луна уже поднялась в небо позади них, громадная и призрачно-бледная. Бешеный скакал, словно тень среди теней, но Мирейн нес с собой последний отблеск заката, который венчал его, слабый и тем не менее различимый; он пылал, отбрасывая алые блики на плащ принца. - Рожденный Солнцем, - сказал кто-то, скакавший далеко позади Вадина. Лорд Аварьяна. Ан-Ш'Эндор. Голос был звонким и пропел эти слова, как песню, хотя все остальные экономили дыхание, чтобы выжить. Вадин ощутил, как это имя эхом отдается в его мозгу в такт ударам копыт Рами. В нем была сила, в нем была мощь и магия истинных имен. Оно связало их всех с тем, кто вел их, кто прокладывал им путь через сгущающуюся тьму. Рожденный Солнцем, лорд Ава' рьяна, Ан-Ш'Эндор. Лишь перед первым проблеском утренней зари Мирейн разрешил им сделать остановку. Он обнаружил источник среди камней и клочок земли, покрытый травой, потрепанной зимним ветром. Здесь они наконец дали остыть своим изнуренным сенелям, накормили и напоили их, вытерли досуха и после этого повалились на землю и уснули мертвым сном. Вадин боролся с усталостью. Он должен смотреть... он должен быть уверен... Мирейн... Солнечный свет заставил его открыть глаза. Они лежали на склоне, словно павшие в битве, разве что стервятники не спускались потревожить их. Они кружили высоко в небе, надеясь на добычу, но не решаясь снизиться. Мирейн стоял рядом, обратив лицо к солнцу, словно питаясь его живительным сиянием. Вадин вспомнил обрывок своего сна, который вполне мог бы оказаться реальностью: нежный и звонкий голос пел небу песнь об Аварьяне. Принц повернул голову, чуть улыбаясь. Вадину и без вопросов было ясно, что Мирейн не спал, на его лице не было ни тени усталости. Его улыбка стала шире. - Сан жреца, - сказал Мирейн.
– Долгое бодрствование идет жрецу на пользу. - Он наклонился и положил что-то возле руки Вадина.
– Ешь, пей. Уже поздно. Вадин тяжело вздохнул, но повиновался. Мирейн обошел весь отряд, переходя от человека к человеку, к каждому прикоснулся и одарил словом, хлебом, кусочком плода, показал на ручей. Никто не издал ни слова жалобы. Через короткое время они поднялись, оседлали сенелей и вскочили в седла. Их фляги были полны воды, кони отдохнули, хотя сперва двигались с осторожностью, разминая утомленные мускулы. Солнце согревало их; ветер был свежий и довольно сильный. Кони мало-помалу переходили на бег. Черные пики возвышались перед ними, вздымаясь над долиной Умиджана; гребни гор сменялись долинами, а скалы окружали озера, и где-то в этом хаосе двигался враг. К закату он мог бы поспеть к воротам Умиджана. Поэтому они должны встретить закат уже внутри, за этими воротами, и добиться того, чтобы барон Ус-тарен присягнул им и стал их союзником. - Молите богов, чтобы мы оказались в Горловине раньше предателей, - сказал Джеран, который был родом из Окраин, - или они сожрут нас на глазах Устарена. Горловина - последний отрезок пути, длинное узкое ущелье меж каменных стен, которое сначала медленно, а потом все круче поднималось к скалам и замку. Восемь всадников и принц, вооруженные только мечами, верхом на утомленных лошадях, никак не могли обрести здесь прикрытие и защиту. Вадин не боялся. Он был полностью сосредоточен на том, чтобы не сбиваться с общего аллюра. Поэтому, когда они начали подъем на очередной из бесчисленных безымянных холмов, он так же безотчетно остановился, удивляясь лишь тому, что седло Бешеного опустело, а Мирейн бежит, пригнувшись, по склону к вершине. Все еще бессознательно Вадин почти прижался к земле, стараясь следовать за принцем настолько бесшумно, насколько позволяло измученное тело. Гребень горы спускался к берегу реки, усеянному воинами вражеской армии. Всадники, пехотинцы, даже несколько колесниц переправлялись через проток, словно волны прилива набегая на противоположный берег, уверенно и непреклонно. - Это Горловина?
– прошептал Вадин, хотя ничего похожего на замок видно не было. - Пока еще нет, - ответил Мирейн.
– Но это единственный путь туда. Вадин уставился на скалы. Не такими уж крутыми казались они ему, рожденному в горах, но сенелю было не под силу преодолеть их. Вся долина кишела бунтовщиками. Не было ни рощицы, ни отдельных деревьев, чтобы скрыть отряд, лишь трава, камни и яркая лента реки. Джеран подполз к ним, отважился высунуться и, когда увидел то, что и должен был увидеть, тихо присвистнул. - Они идут медленнее, чем я думал: еще час галопа до Горловины. Изможденный, как и все остальные, Джеран был покрыт пылью, дрожал от усталости, но улыбался.
– Мы сделаем это, Рожденный Солнцем. Мирейн никак не отреагировал на этот новый титул. Его занимала только армия. - Они самонадеянны, - пробормотал он, - идут без разведки, без авангарда. И арьергарда нет. Все тут, в этой долине. Мы вышли на них с фланга. Это удачно, но недостаточно. Если только...
– Он замолчал, прищурившись. Смотрите, в их рядах порядок, но не такой строгий, как следовало бы. Они не ждут неприятностей. - А мы слегка испортим им жизнь, мой господин, - быстро сказал Джеран, не в силах скрыть нетерпения. Мирейн сверкнул на него глазами. Вадин отметил про себя, что Мирейн так свеж, будто только что лениво встал с постели. Но его уравновешенность была результатом волевого усилия: уверенное лицо короля перед подчиненным. Мирейн дотронулся до плеча Джерана, и тот вспыхнул, охваченный новым приступом энергии. - Скажи людям, пусть немного отдохнут. Если кто-то не доверяет своему сенелю или самому себе, пусть скажет честно. Мы должны добраться до Умиджана прежде, чем это сделает та армия. Никто не осмелился признаться в усталости. Никто не отступил под пристальным взглядом Ми-рейна, хотя он не смягчал его силу, всматриваясь в напряженные лица. Наконец принц склонил голову и глубоко вздохнул, словно принимая решение. Он медленно поднял руки. - Наше терпение достигло предела. Но нам придется гнать коней так, как никогда в жизни, причем прямо через вражеские ряды, иначе мы пропали. Та его рука, на которой не было божественной отметки, указала в сторону сенелей. Даже гордо изогнутая шея Бешеного поникла, хотя он старался не дрогнуть под властным взглядом хозяина; его бока были покрыты потом и пеной, дыхание вырывалось с трудом. А ведь он был лучшим из всех! Мирейн вытянул свою золотую ладонь, чтобы на нее упали солнечные лучи. - У меня нет силы, чтобы хватило на всех вас, но все, что я имею, я отдам вашим сенелям. Даете мне разрешение на это? Воины уставились на него, силясь понять его слова. У Вадина было преимущество: он уже видел однажды, что может сделать Мирейн. - Магия, - громко произнес он, заставляя их очнуться, - Божья сила. Принц просит разрешения наложить чары выносливости на ваших коней. Один за другим, нерешительно, они наконец согласились. Теперь они принадлежали Мирейну и телом и душой. Воины смотрели на него с благоговением и несомненно с любовью, когда он прикасался рукой к крепким лбам жеребцов, в основном к их рогам, или клал ладонь между глаз кобыл. В измученные тела возвратилась жизнь. Свет зажегся в потухших глазах, ноздри стали раздуваться, пробуя на вкус ветер. В последнюю очередь Мирейн подошел к Бешеному. Тот едва ли нуждался в его прикосновении, чтобы воспрять и начать пританцовывать, топая копытами, однако Мирейн долго стоял, положив обе руки на холку и прижавшись щекой к его спутанной гриве. Внезапно, почти конвульсивно, он обернулся. И не у одного Вадина захватило дух. За такое короткое время лицо Мирейна состарилось на многие годы. Но он взлетел в седло, стройный и прямой как никогда, и Бешеный рванулся вперед. - За мной!
– скомандовал Мирейн. Они не скрываясь выехали на гребень холма, спустились по склону и оказались прямо перед вражеской армией. То ли потому, что таково было действие силы Мирейна, то ли бунтовщики считали, что их невозможно застигнуть врасплох, но они не двинулись навстречу. Вероятно, солнце било им в глаза и клубы пыли застилали им взор,, и они решили, что эти только что прибывшие незнакомцы - новое подкрепление. Не было ни стягов, чтобы заставить их думать по-другому, ни настораживающего блеска оружия. Грязные, в лохмотьях, верхом на покрытых пеной всхрапывающих сене-лях, эти чужаки вполне могли оказаться беглецами, ищущими спасения. С левого фланга между рядами армии и скалой оставался узкий проход, и Мирейн устремился туда, увлекая за собой весь отряд. Вадин услышал окрик, прозвучавший как вопрос или как повеление. Он пригнулся к шее Рами. - Скачи, - взмолился он.
– Длинноухая моя умница, любовь моей жизни, скачи. Его ослепил блеск оружия. Спина напряглась в судорожной мольбе избежать смертельного удара. Все его существо сконцентрировалось на развевающемся перед ним хвосте Бешеного. Он обязательно вынесет их всех из этого тупика. Он обязательно выведет их к безопасности и дому. Голосу вторило эхо, рожденное не только воздухом и горными стенами. - Стоять, я сказал! Под чьим именем вы едете? - Под своим собственным, - проревел через плечо Мирейн.
– А позади вас, на расстоянии дня пути, Моранден из Дола. Бешеный изменил направление. Рука Мирейна взметнулась, повелевая остальным следовать в прежнем направлении, но его жеребец остановился на расстоянии полета стрелы от командира бунтовщиков, окликнувшего его. Вадин смертельно устал, но все-таки он был еще жив; он понял, что пытается сделать Мирейн, и так испугался, что силы оставили его. Он натянул поводья. Но Рами с ее бархатной мордой, Рами, послушание которой всегда было безупречным, закусила удила и не пожелала свернуть в сторону. Он услышал голос Мирейна, не вполне отчетливый на таком расстоянии. Этот ненормальный рассказывал врагам, где находится Моранден, и сколько у него людей, и что сказали его шпионы; он только не сказал ничего о самом себе. И армия замедлила свой ход, чтобы послушать все это. Ряды смешались. Послышались одобрительные выкрики. - А ты, - спросил капитан с металлом в голосе, - откуда ты все это знаешь? И почему твои люди...
– Он осекся, пришпорил сенеля и подъехал ближе к Бешеному, который отпрыгнул в сторону, опустив рога.
– Кто ты такой? Мирейн рассмеялся, показал ожерелье на своей шее и развернул .своего жеребца. - Я - Мирейн!
– выкрикнул он через плечо.
– Мирейн, принц Янона! Казалось, порыв ветра подхватил Бешеного - таким быстрым был его бег. Позади него в беспорядке метались воины. Но некоторые из них оказались быстры и мудры. Что-то пропело в воздухе, нежно, пронзительно, смертельно. Бешеный поравнялся с Рами. Заржал сенель. И упал перед ними со стрелой в сердце. Рами отклонилась в сторону. Бешеный перепрыгнул через бьющееся тело. Только теперь бунтовщики пришли в движение. И тут Вадина осенила потрясающая мысль. Если Мирейну удалось удержать бунтовщиков одним лишь голосом, то разве не под силу кому-то удержать их мечом, смешать ряды и выиграть драгоценные минуты? Он потянул за поводья Рами, пытаясь развернуть ее. Но что-то невидимое стальной хваткой сжало его запястья. Кобыла летела вперед. Глаза Бешеного на короткий миг встретились с глазами Вадина. Обезумев от ярости, беспомощный, словно человек, закованный в цепи, Вадин оглянулся через плечо. Шестеро. Их было всего шестеро. Над павшими сгрудились враги. Один из шестерых был свободен или освободился по собственному решению, и он украл ту боевую славу, о которой мечтал Вадин. Словно смертоносная молния, он полетел навстречу врагу, распевая какие-то грязные насмешливые куплеты и размахивая сверкающим мечом. Стрелы не могли ранить его. Копья падали вокруг, не задевая. Продолжая петь, он врубился в передние ряды, сминая и убивая людей. - Мирейн!
– кричал Вадин этому непреклонному всаднику.
– Мирейн! Проход перед ними сузился. Без сомнения, это была наконец черная пасть ущелья, а за ним - стены Умиджана, освещенные заходящим солнцем. Позади них армия врага послала вперед своих лучших воинов - отряд конных лучников. - Вперед!
– вскричал Мирейн.
– Доверьтесь богу и скачите вперед! Перед нами Умиджан. Да, словно преддверие самого ада, перед ними лежала черная Горловина, высились черные скалы, вздымался черный замок. А последним отрезком Горловины был Язык - тропа через отвесную стену, ведущая к другой стене, которая падала в пропасть с мерцающей в ее глубине водой. Этот путь, достойный горных орлов, круто обрывался возле мощных ворот. Умиджан действительно был неприступной крепостью: на тропе не могли уместиться даже три человека в ряд, а утес, нависший над тропой, служил фундаментом замковых стен. Оставайся у Вадина хоть крупица сил в запасе, он расхохотался бы. Он понял, что боги посмеялись над ними. Как бы ужасна ни была вся их скачка, впереди их ждало самое худшее - смертоносный дождь стрел и тропа над пропастью, где один неверный шаг станет причиной их гибели. Он знал, что от каждого шага огромное сердце Рами готово разорваться. Пустота притягивала, она звала их, приглашала соскользнуть с узкой тропы, обещая отдых и покой. Вадин пригнулся к светлой гриве кобылы, напрягаясь, когда напрягалась она, желая, чтобы она побыстрее пробежала этот путь, уверенно и не оступаясь. - Осталось совсем немного. Чуть-чуть. Вперед, любовь моя. Вперед, к воротам. Вперед! Она услышала его. Лучники на дороге схватили Виана. Теперь рядом с ним остался лишь Джеран, маленький Туан и Мирейн, скакавший позади всех, не позволяя смерти унести их. Чалая кобыла Туана пошатнулась и упала, перегородив узкий проход. Бешеный отскочил в сторону, промчавшись по самому краю пропасти. Туан закричал, пронзительно, словно ребенок, и взвыл, когда Мирейн подхватил его и перекинул через седло. Жеребец подобрался и бросился прочь от умирающей кобылы. Передовой лучник вонзил шпоры в бока своего сенеля, и его передняя нога опустилась прямо на бьющуюся в агонии кобылу. Сенель мятежника заржал, опрокинулся и медленно сполз в пропасть. Бешеный перемахнул через выступ скалы. Джеран приотстал, его красивая золотистая кобыла умирала на бегу, а он плакал и ругался и молил ее о прощении, не переставая хлестать ее плетью. Но только Бешеный придал ей сил, боднув кобылу своими острыми рогами и подтолкнув вперед. Напряжение Вадина достигло предела, теперь он был почти спокоен, за это бесконечное мгновение познав истинное лицо смерти. И тут он увидел стены, и мощеный двор, и толпу людей, и Бешеного, влетающего в ворота вместе с кобылой Джерана. Ворота захлопнулись за ними. Медленно-медленно золотистая кобыла опустилась на камни. Джеран упал рядом и заплакал. Они победили в этой скачке. Они добрались до Умиджана.

10

Вадин лежал на земле. Было холодно, и он не помнил, как упал. Он заставил себя подняться. Все его тело болело и ныло, и он знал, что, оказавшись на ногах, безусловно сойдет с ума. Но ему необходимо было позаботиться о Рами, иначе она умрет, он должен позаботиться и о Мирейне, иначе его честь оруженосца будет погублена. Рами занимались те, кто утверждал, что знает, как с ней обращаться. Еще больше людей собралось вокруг кобылы Джерана; несколько добровольцев подошли к Бешеному. Мирейн... Мирейн стоял в окружении гигантов, глядя прямо в глаза человеку, который был выше Вадина настолько, насколько Вадин был выше Мирейна. Несмотря на то, что тело его было истощено, а разум затуманен, Вадин понял, кто это, благодаря несомненному сходству с Моранденом. Голос Мирейна звучал ясно, гордо и неукротимо. - Добрый день, лорд барон, приветствуем вас именем принца Морандена. Он предлагает вам приготовиться к его появлению и требует, чтобы место, где он намерен отдохнуть, было очищено от паразитов. Вадин с шумом втянул в себя воздух. Люди, стоявшие вокруг, казались столь же пораженными этими словами, как и он сам, а некоторые были так оскорблены, что не могли двинуться. Но барон Устарей взглянул на посланца своего родственника и рассмеялся. - Что?! А разве мой двоюродный братец не пожелает поохотиться на крыс в часы досуга? - Только если вы сами намерены войти в число добычи. Вадин протиснулся к Мирейну. Он не надеялся принести большую пользу свидетели этого разговора держали метательные копья или туго натянутые луки. К тому же жители Умиджана были слишком высоки даже для северян. Вадин казался здесь самым заурядным юнцом, у которого едва хватало сил стоять на ногах, не то чтобы драться. Ему позволили встать за спиной его господина, что показывало степень их презрения. Мирейн не заметил его. Принц смотрел на барона сверху вниз, и это ему удавалось. Устарей был менее горд, чем Моранден, или же он был хитрее: казалось, он уступил по доброй воле. - Крысами займутся. Как должен я называть гонца, принесшего мне приказ своего лорда? - Так, как сам принц Моранден называет меня, - ответил Мирейн.
– Посланцем. - Итак, ваше величество посланец, должен ли я разместить вас среди воинов? Или же мне стоит поступить мудрее и обращаться с вами как с гостем? Или как со жрецом? Или, может быть, как с наследником Янона? - Где бы меня ни разместили, я останусь самим собой.
– Подбородок Мирейна упрямо выпятился.
– Господин барон, вам еще предстоит охота на крыс, а мои товарищи нуждаются в отдыхе и уходе. Даете ли вы свое разрешение? Устарей низко поклонился и сделал знак, который Вадину показался знакомым. Другие повторили этот знак, когда барон заговорил: - По приказу Сына Солнца все должно быть исполнено.
– Его голос превратился в громовой рев.
– Хо, Умиджан! Мы идем в бой.

Вадин лежал в кровати, которая казалась ему божественно мягкой, и чувствовал, как болит каждая кость и каждый мускул его тела. Он спал столько, сколько хотел, но его тело не могло вылечиться так быстро. Даже в ушах гулко стучала кровь. Кто-то храпел неподалеку. Очевидно, Джеран и Туан, которые спали в нише для стражи в огромной комнате замка Умиджана. Мирейн, который никогда не храпел, занимал другую половину большой кровати, достаточно крепкой и широкой даже для самого барона Устарена. Кто-то должен был поместить их в это место, раздеть и вымыть. Вадин вспомнил, как входил сюда, чья это комната, но тут его память обрывалась. Двух солдат внесли, когда они были без сознания. Вадин пришел сам и был этим несказанно горд. Мирейн же не только пришел, но еще и отдал кое-какие приказы. Он сам улегся в кровать, просто ради того, чтобы доказать, что может это сделать. Ценой некоторого усилия, стоившего ему немалой боли, Вадин приподнялся на локте. Мирейн спал как дитя, лежа на животе и повернув голову к Вадину, а его рука была сжата в кулак. Возможно, будь он моложе, он засунул бы большой палец себе в рот. Но лицо принца вовсе не было детским. Даже во сне его покрывали морщины усталости. Зубы Вадина судорожно сжались. Мирейн никогда не спал на животе. Он вытягивался на спине или сворачивался в клубок на боку. И не только усталость послужила причиной этой глубокой складки, которая пролегала между его бровями. Вадин очень осторожно откинул одеяла. Спина Мирейна была чистой, ровной, не пораненной. Никакая стрела его не достала. На нем был килт, безусловно чужой: слишком длинный, он дважды оборачивался вокруг его талии, Вадин, который знал, что Мирейн спит обнаженным, как и любой мужчина в Яноне, насторожился. Килт, эта трогательная уловка, соскользнул во сне, обнажив то, что его хозяин намеревался скрыть. Вадин чуть не завыл как зверь. Мирейна нельзя было назвать неженкой, и он убедительно доказал это, но ведь ему не приходилось всю жизнь проводить в седле под жалкой защитой килта или боевой туники. А только что ему пришлось участвовать в Величайшей Скачке, длившейся полдня, ночь и еще один почти полный день. И он ни разу, ни на мгновение не показал, что с него заживо сдирают кожу. Вадину следовало бы догадаться. Он должен был подумать об этом. Он должен был... - Ерунда, - проснулся Мирейн. Он выглядел не менее изможденным, но его глаза прояснились.
– Ты никому об этом не скажешь. Вадин понял. Дело не в том, что о Мирейне стали бы думать хуже, дело было в его проклятой гордости... - Да при чем тут это!
– огрызнулся Мирейн.
– Ты что, не понимаешь? Если узнают, что я ранен, то будут вертеться вокруг нас день и ночь, да еще и часового у двери поставят. Пожалуй, Мирейн прав. Вадин принялся разматывать килт. Мирейн вспыхнул, но не сделал попытки остановить его. Все было не настолько плохо, как могло оказаться. Раны выглядели чистыми, хотя смотреть на них было не так уж приятно, и не гноились. Вадин осторожно прикрыл их и встал. Только подойдя к двери, он вдруг понял, что совсем забыл о собственной боли. Он отодвинул засов и крикнул: - Мазь из красного корня и самые мягкие повязки, какие сможете найти, и что-нибудь поесть. Быстро! Медленно закрыв дверь, он осторожно двинулся обратно. Мазь принесли в закрытом горшке, и это, конечно, был красный корень: от него так воняло, что на глаза навернулись слезы. Повязки оказались тонкими и мягкими, еда питательной и горячей, и вдобавок им подали кувшин эля. Было похоже, что здесь их неприятности не ждут. "Интересно, - молниеносно пронеслось в голове Вадина, - это ради Мирейна или ради Морандена?" Он запер дверь перед любопытными лицами и пошел к Мирейну. Принц сидел, и это вызвало у Вадина восхищение и одновременно ужас. - Ложись сейчас же, - приказал он Мирейну. Непостижимо, но тот повиновался. Снова оказавшись на животе, он издал слабый вздох и закрыл глаза. Глаза Вадина были широко раскрыты и горели сухим огнем. Он вспомнил свою мать в день, когда пестрый жеребец пронзил рогами его отца: вероятно, он выглядел так же, как она тогда. Вадин был напряжен и очень разгневан. Гневом насыщенный голос заставлял слова звучать жестоко. - Крепись. Почувствуешь сильное жжение. Руки Вадина оказались нежными. Мирейн лежал спокойно, стойко перенося боль. Конечно, он жил с огнем в руке, по сравнению с которым все это было лишь теплым дуновением. Однако не только боль причиняла ему мучения, но и чувство стыда. Вадин сказал: - Теперь ты стал посвященным. Ты обагрил кровью свое седло, и тебя помазали красным корнем. - Что заставляет тебя думать, будто я нуждаюсь в утешении? - Значит, ты не нуждаешься?
– сказал Вадин, начиная медленно накладывать повязки, покрытые мазью.
– Значит, ты огрызаешься просто потому, что это тебя забавляет? А ты знаешь, каким образом я обзавелся такой дубленой шкурой? Днем - сидя в седле, а ночью - лежа с красным корнем, прожигающим до костей, и с полудюжиной повязок, намотанных на меня как штаны. - Лучше бы ты надел штаны с самого начала и избежал такого страдания. - Это было бы слишком легким решением. Ты сам не принял бы его. Мирейн поднялся, чтобы Вадин мог наконец закончить свою работу. Он двигался осторожно и выглядел таким же угрюмым, как его дед. - Легкость. Вот в этом-то и дело. От слова "штаны" так и несет легкостью, удобством и южной изнеженностью. Я не могу надеть их здесь, потому что тогда меня не будут считать ни мужчиной, ни принцем. Хватит и того, что я брею бороду, это и так причина скандалов, но это еще можно терпеть. Пусть мои раны неудобны, пусть это больно, пусть я пролил кровь. Мужчины в Яноне с радостью пожертвуют своими бородами ради моды или хвастовства, но они скорее умрут, чем сунут ноги в штаны. - И я скорее умру, чем сделаю это.
– Вадин наложил последнюю повязку, но все еще оставался на коленях. Было так странно смотреть на Мирейна снизу вверх и понимать, что колдовство тут ни при чем. Он уселся на пятки.
– Мне удобно в килте, и я не собираюсь прибегать к помощи бритвы. - Да ты философ!
– Мирейн улыбнулся так внезапно, что Вадин моргнул, а палец принца скользнул по щеке оруженосца. Это движение было слишком коротким, чтобы счесть его оскорблением и чтобы сойти за проявление ласки.
– А еще ты намного красивее меня и слепо отказываешься воспринимать очевидные факты. Ведь не только твой чудесный характер привлекает твою Лиди. - Конечно, нет. Она любит мою чистую медь и серебро, случайно попавшее ко мне в карман. - Не говоря уже о твоей великолепной улыбке. И об этой ямочке на подбородке... ой! Вадин сцепил руки, еле удержавшись от того, чтобы не ударить принца. - Тебе лучше одеться, мой господин, - сказал он.
– Пока остальные не проснулись и не увидели. - Они не увидят. Но Мирейн все же отправился за одеждой и нашел тунику, которая выглядела на нем скорее как длинное платье, и Вадин почувствовал, что снова овладел собой. Когда принц взялся за еду, Вадин оказался в состоянии последовать его примеру, удерживаясь от сердитых взглядов. Иногда ему даже удавалось выдавить улыбку, хотя и несколько напоминающую оскал.

Когда наконец прибыл Моранден, Мирейн встретил его в своем собственном килте и плаще, уже вычищенных и зашитых. Сопровождали старшего принца его родственники из Умиджана, и на копье каждого из воинов красовалась отрубленная голова бунтовщика. Отрубленные головы были и на копьях воинов Янона, которые с песнями подходили к крепости. Женщины Умиджана затянули протяжную песнь: в ней слышался восторг победы и плач по погибшим. Среди всеобщей суматохи одиноко стояли Мирейн и три его спутника, оставшиеся в живых. Вокруг них словно сгустилась тишина, в которой прозвучал уже знакомый Вадину щелчок пальцев. Он снова подумал, что где-то встречал этот знак, но у него опять не хватило времени, чтобы вспомнить. Все направлялись к Мирейну; Моранден шел впереди, отдав поводья первому попавшемуся слуге, и смотрел в лицо сына своей сестры. Радость победы переполняла его, делая великодушным; он обнял своего соперника, и Мирейн улыбнулся в ответ, словно они всегда были лучшими друзьями. Вадин не мог понять, почему ему совсем не хочется присоединять свой голос к восторженному гулу, поднявшемуся в этот момент. Воины звенели копьями о щиты, выкрикивая: - Мирейн! Моранден! Моранден! Мирейн! Когда наконец установилось некое подобие тишины, Моранден сказал: - Хорошо сработано, родственник. Великолепно. Если бы ты не был рыцарем Хан-Гилена, я сделал бы тебя рыцарем Янона. Мирейн улыбнулся, глядя в радостное и величественное лицо, такое любезное сейчас, и со всей учтивостью ответил: - Я воспринимаю твои слова так, словно они правда, дядюшка. Моранден рассмеялся и хлопнул его по спине, чуть не сбив с ног, а затем обратился к барону: - Полагаю, ты устроил моего родственника и ухаживал за ним так, как он того заслуживает. Ведь он ни больше ни меньше как наследник Янона. - Я уступил ему собственную комнату, - сказал Устарей, - и отдал в его распоряжение собственных рабов. - Которыми, - вставил Мирейн, - я вполне доволен. Ну что за праздник любви! Вадин почувствовал тошноту. К счастью, долго это не продолжалось: необходимо было позаботиться о раненых, распорядиться трофеями и улечься в постель с женщинами в соответствии с триумфальным ритуалом. Мирейну предложили отдых со всем положенным лечением последствий недавней скачки. Хотя никто не узнал правды и ни о чем не догадался (при ходьбе он не хромал, а два дня, проведенные без седла, разгладили морщины усталости на его лице), его баловали и нежили словно принцессу, и он ничего не мог с этим поделать. Однако он покинул внутренний двор замка с большой охотой. Джеран отправился навестить свою кобылу, жизнь которой, по-видимому, была вне опасности благодаря помощи Мирейна. Туан следовал за ним, поглядывая на сеновал и на одну из служанок. Мирейн тащился на некотором расстоянии за ними. Бешеного поместили в отдельное стойло. Он стерпел прикосновение к себе чужих рук, решив, что это делается только для его пользы, но с присутствием другого жеребца, который вел себя здесь как король, не смирился. Величественный молодой гнедой сенель получил ужасные раны, хотя Бешеный воздержался от того, чтобы забить его насмерть. Вадин подозревал, что дело здесь в презрении. Черный демон, казалось, был весьма доволен своей ссылкой: рядом находилась Рами, а золотистая кобыла Джерана медленно возвращалась к жизни, и глаза ее снова блестели. Покоряясь повелительному взгляду принца, Бешеный благосклонно принял лакомства, припасенные для него Мирейном, и фыркнул, когда Вадин заметил: - Можно подумать, ему пришлось участвовать в чем-то не страшнее парада. На нем даже царапины нет. Мирейн ласково погладил голову Рами. Брешь в стене, через которую просунулась ее морда, образовалась здесь одновременно с появлением Бешеного. - На этой красавице тоже, - сказал принц.
– Она уже разленилась. - Можешь поговорить с ней, - угрюмо произнес Вадин. - Сенели не пользуются словами.
– Мирейн осмотрел копыто Бешеного, осторожно наклонившись над ним, и как будто разговаривал с сенелем: - Я для Рами - великий господин, который сияет в ночи, повелитель магии. Я могу разговаривать с ней и понимать то, что она хочет мне поведать, и, быть может, она хорошо думает обо мне. Но тебя единственного она любит. Вадин едва расслышал все это. Слова были только словами, звуком, затуманивающим мысли, память же нанесла ему удар такой силы, что он чуть не упал. Люди в Хан-Яноне, уроженцы Окраин, тайные знаки и щелчок пальцев, который раздавался везде, где появлялся Мирейн. - Знак, - произнес Вадин.
– Знак, который они подают друг другу так, чтобы ты не видел. Это Великий Знак против принца демонов. - Знаю, - спокойно сказал Мирейн, выпуская из рук копыто и разглаживая запутавшуюся прядь в черной гриве. - Знаешь?
– Вадин с трудом удержался, чтобы не закричать, и перешел на шепот.
– Ты знаешь, что это значит? Здесь владения богини. Аварьян здесь такой же враг, каким богиня стала в Хан-Гилене и каким король хочет сделать ее в Хан-Яноне. Враг. Противник. Обжигающий дьявол. И они знают, что ты его сын. Любой человек в Умиджане может убить тебя, и все признают его святым. - Но пока никто не пытался. Никто не пытался сделать это, когда мы были здесь одни, без всякой защиты. Теперь появился Моранден, а из Дола идет его армия. - Откуда ты знаешь, что Моранден не станет подстрекателем твоего убийства? Он отправил тебя сюда. Может быть, это отлично подстроенная ловушка? - Значит, теперь ты против него? Желчь горьким комом подкатила к горлу Вадина. Он сглотнул. - Нет, это не так. Только теперь мне стало ясно, что бы я сделал, будь я на месте Морандена, среди своих вассалов. Я бросил бы тебе вызов и убил бы тебя, а потом позаботился о том, чтобы правда никогда не вышла наружу. - И тем не менее, - сказал Мирейн, - ты кое о чем забыл. Армия уже научилась хорошо ко мне относиться. - От этого очень легко разучиться.
– Вадин схватил его за руку.
– Давай сбежим. Прямо сейчас. Мирейн перевел взгляд с его руки на лицо и холодно приподнял бровь. - Ты неожиданно стал трусом? - Я не привык медлить возле ловушки. Свободная рука Мирейна медленно приподнялась в знак несогласия. - Нет, Вадин. Немало всякого случилось из-за моей гордости, но сейчас я не могу убежать. Эта игра слишком хорошо началась. И я должен доиграть ее до конца. - Даже если ты погибнешь? - Я или Моранден. - Или вы оба.
– Вадин отпустил его.
– И что я спорю с тобой? Сама Имин не смогла бы убедить тебя. Ты всегда все делал по-своему. Давай. Убивай себя. Будешь себе спокойно лежать мертвым и не увидишь, что будет дальше. Это больно кольнуло Мирейна, но укол был недостаточно силен. - Если такова воля бога, то пусть так и будет. Но я сделаю все что смогу, чтобы предупредить это. Ты доволен? Ничего другого не оставалось. Мирейн не согласится.

Парадный зал барона Устарена отличался пышным убранством. Его рыцари обедали на белом дереве, капитаны - на бронзе, а сам он и наиболее знатные гости пользовались тарелками и кубками из чеканного серебра. Здесь, как и в любом другом месте Окраин, женщины не разделяли трапезу с мужчинами, но дворянам прислуживали девушки с потупленными взглядами, одетые в скромные платья с покрывалами. "Нескольких, - подумал Вадин, можно было бы назвать хорошенькими". Та, которая сновала вокруг Мирейна, безусловно была смазливой - ласковые черные глаза и гибкое тело, вот только она оказалась даже выше Вадина, так что рядом с Мирейном выглядела просто великаншей. Вадин ненавязчиво попытался заглянуть под ее покрывало, чтобы узнать, так ли прекрасно ее лицо, как глаза. Мирейн тоже разглядывал ее с настойчивостью, которая уже начинала граничить с оскорблением. Но все же он не переступил эту границу. Устарей положил тяжелую руку на его плечо и осклабился. - Дочь моей сестры, - сказал он, кивая головой в сторону девушки. Нравится? Мирейн подбирал ответные слова с явной осторожностью. - Она очень красива и хорошо мне прислуживает. Она делает честь вашему дому. - Не сделает ли она честь вашему дому, принц Я нона? Девушка застыла, словно загнанная охотниками лань. Страх ее был вполне осязаем. Его почувствовали и барон, и Моранден, который смотрел, слушал и не произносил ни слова, и Мирейн. Мирейн сильнее других чувствовал этот страх, смешанный с зачарованностью и странно-беспомощным и пронзительным сожалением. - Я слишком молод, - ответил Мирейн, - чтобы думать о подобных вещах. Устарей рассмеялся, издав радостный рев. - Слишком молод для этого, принц? Может быть, ростом ты и напоминаешь ребенка, однако легенды приписывают тебе возраст мужчины. Неужели они просто лгут? Весь зал молниеносно затих. Туан с Джераном находились далеко, так же как и остальные воины, доказавшие свою верность Мирейну. Вадин не мог их отыскать. Каждый, чье лицо он узнавал, был солдатом Морандена, все они смотрели на Мирейна напряженно и с ощутимой враждебностью. Старая и действенная тактика. Отделить врага от его союзников, окружить и победить. Кубок Мирейна был полон крепкого сладкого вина. Он поднял его и выпил, салютуя Устарену. - Мужчина есть мужчина, какого бы роста он ни был. - Или даже если он полубог, - не унимался Устарен.
– Скажи мне, бог приходил к твоей матери как мужчина? А может быть, как дух, в виде золотого ливня или теплого дождя? Как бог овладел своей невестой? Глаза Мирейна сверкнули, но голос прозвучал ровно. - Все, что произошло, навсегда останется между нею и богом. - Как бы он ни пришел, - сказал, ничуть не смутившись, Устарей, - он оставил тебе свою метку. По крайней мере так говорят. Мирейн стиснул свою золотую руку в кулак. - С его стороны было очень милостиво оставить мне доказательство нашего родства. - Позволено ли простым смертным взглянуть на него? Напряжение в зале возросло до такой степени, что стало почти видимым. Мысли Вадина метались. Он сделал попытку заговорить. - Метку!
– кричал какой-то человек.
– Покажи нам метку! Неожиданно Мирейн поднялся, чуть не опрокинув свой стул. Один или двое пирующих рассмеялись, думая, что он перебрал. Мирейн выбросил вверх кулак. - Да, отец пометил меня. Он поставил клеймо, чтобы все могли его видеть. Смотрите! Золотым пламенем зажглась его ладонь. Кто-то вскрикнул. Вадин почувствовал, что позади него притаилась опасность. Он напрягся для прыжка, но было слишком поздно. Сильные руки схватили его и потащили назад. Черное лезвие рассекло воздух около груди Мирейна. Девушка, прислуживавшая ему, кружилась, широко открыв застывшие глаза. Моранден вскочил на ноги. Воины Умиджана сгрудились вокруг него. Двое держали сопротивлявшегося изо всех сил Вадина. Но Мирейн был свободен. Люди в зале отступили назад, убрав столы. Вокруг центрального очага образовалось свободное пространство, и люди по его краям стояли в строгом ритуальном порядке: мужчины - снаружи, женщины - внутри круга, а в самом его центре находились Мирейн и родственница барона. Она отбросила покрывало и оказалась еще более красивой, чем предполагал Вадин. И гораздо более опасной. В каждой руке она держала по кинжалу: один был черным и прямым, другой - бронзово-коричневым, с изогнутым лезвием. Она двигалась медленно, легко, словно в танце, постепенно приближаясь к своей цели. Вадин укусил державшую его руку. Ее владелец почти бессознательно ударил его, но не выпустил. Пока Вадин собирался с силами, чтобы возобновить борьбу, Моранден выкрикнул яростно и грубо: - Нет! Я запрещаю! Ему ответил Мирейн, сбросивший свои парадные одежды и ни разу не сбившийся с такта в этом смертельном танце. Голос его был пугающе мягок: - Оставь это, родственник. Либо я умру, и ты получишь все, о чем так страстно мечтал, либо я останусь жив, и тогда мы встретимся с тобой в честной битве. Как ты можешь проиграть?
– Он ослепительно улыбнулся.
– А я проигрывать не намерен. Черной молнией блеснул кинжал. Мирейн увернулся в танце. Девушка улыбнулась. - О великодушный, - почти пропела она.
– О храбрый мальчик, ты пришел сюда, чтобы драться в войне, затеянной из-за тебя. Как жаль, что ты должен умереть. Ты так молод. - Черное лезвие, - хрипло произнес Моранден, перекрывая затихающее эхо ее слов, - черное лезвие отравлено. Другое предназначено для твоего сердца. После того как ты расстанешься со своим мужеством. - Нежный яд, -сказала она.
– Он заставляет жертву мечтать о том, чтобы лечь и любить меня. Ты сделаешь это? Ты возлюбленный богини, и ты так прекрасен. - И так любим ее врагами. Мирейн поклонился Морандену, который не мог или не хотел помочь ему, но выполнил требования чести. Он двигался шаг в шаг с женщиной, повторяя ее движения и сохраняя дистанцию, которую она никак не могла сократить. Сначала Вадин думал, что слух изменяет ему. В зале, где ярко горел огонь, было так тихо, как будто в него не набилось почти полтысячи человек, следящих за тем, как два безумных создания скользят друг за другом. Но вот в эту невообразимую тишину вплелась медленная нежная музыка. Темнота, пронизанная золотом. Голос, одновременно глубокий и ясный. Это Мирейн начал петь. Женщина... нет, жрица, приверженка богини, никем другим она и не могла быть, - жрица прыгнула, словно когти выставив вперед бронзу и черную сталь. Пение оборвалось. Зазвучало вновь. Теперь оно слышалось отчетливо, но слова были странными. Казалось, в них нет никакого смысла или по крайней мере смысл этот выходил за рамки человеческого понимания. Чья-то могучая фигура ворвалась в круг - Устарей с напряженным лицом, с застывшими глазами, во власти чар. Мирейн исчез как тень. Жрица обернулась, и кинжалы сверкнули в ее руках. Черный клинок ударил первым. Барон стремительно налетел прямо на отравленное лезвие. Медленно, издав звук не более громкий, чем вздох, он опустился на пол. Жрица звонко и дико расхохоталась. - Кровь! Кровь во имя богини! Мирейн набросился на нее, быстрый и ловкий как кошка. Черный кинжал глубоко вонзился в сердце Устарена. Бронзовый сверкнул так близко от щеки Мирейна, что коснулся ее подобно бритве. Принц резко и яростно рассмеялся. Его золотая рука сжалась вокруг запястья жрицы, и она взвыла от боли. Нож упал, она тоже. Отпустив жрицу, Мирейн подхватил кинжал и обернулся. Пламя взметнулось к кровле и рассыпалось на тысячи тлеющих угольков. Он прошел прямо по ним. Через них. Стоявшие в круге расступились, в ужасе отпрянув под его взглядом, охватившим их посеревшие лица. Божественная сила наполняла его глаза, пламенела в них, поглощала их. - Глупцы, - произнес он с ужасающей мягкостью.
– Храбрые, безрассудные, вероломные глупцы. - Адское отродье!
– взвыл самый смелый или самый безумный. Это могла быть женщина. Это мог быть мужчина, визжащий от страха. Мирейн не ответил. Он остановился перед братом своей матери и сказал: - Я запомню, что ты помог мне. Запомнишь ли ты, что я ниспослал смерть на главного бунтовщика, зачинщика беспорядков на Окраинах, вождя племен? Он мог бы поймать в ловушку нас обоих: меня - убить, а тебя - сделать своей марионеткой. Я оставляю тебе его владения и его людей.
– Он швырнул к ногам Морандена кинжал, звякнувший в тишине.
– Делай с ними все что хочешь, лорд Западных Окраин. Мой отец призывает меня в другие края.