Чтение онлайн

На громадной планете центральное правительство было скорее символом власти, чем самой властью. Валентайн подозревал, что стабильность Маджипуры зиждется на самостоятельности местных правителей — герцогов провинций и муниципальных мэров, внедрявших и поддерживающих указы имперского правительства при условии, что они могут действовать на своих территориях по своему усмотрению.

Как же может поддерживаться этот договор, если Коронованный — не посвященный и помазанный принц, а узурпатор, лишенный благословения Божества, как же держится столь хрупкая социальная конструкция?

Он все больше задумывался об этом в долгие часы достаточно монотонного путешествия по этой однообразной местности. Мысли, вроде бы сами собой приходящие к нему, удивляли его своей серьезностью, ведь он уже привык к простому, даже примитивному восприятию мира, на который открыл глаза в Пидруде, словно бы впервые. Теперь он начинал чувствовать, как усложняется его мышление, обогащается за счет каких-то внутренних ресурсов — будто бы чары, наложенные на него, рассеиваются, улетучиваются, как туман, а его настоящий ум все явственнее проглядывает сквозь него.

Если все происходит именно так, то чья-то магия действительно лежала на нем; его высвобождавшееся мышление доказывало это.

Прежние сомнения о его настоящем призвании таяли с каждым днем, но не исчезали совсем.

В снах он все чаще видел себя у власти. Однажды он, а не Залзан Кавол руководил жонглерами; в другой раз он в одежде принца председательствовал на каком-то важном совещании метаморфов, которые казались ему, не более чем призраками, не могущими удержаться хоть в какой-то форме дольше минуты. В следующую ночь он увидел себя на рыночной площади в Тагобаре, осуществляющим правосудие среди торговцев одеждой и продавцов браслетов.

— Вот видишь, — сказала Карабелла, когда он рассказал ей об очередных своих снах, — все, все говорит о власти и только о ней.

— Власть? Сидеть на бочке и разбирать дрязги мелких торговцев?

— Сны не говорят прямиком. Эти видения — метафоры высшего порядка.

Валентайн улыбнулся в ответ, но согласился с Карабеллой.

Но однажды ему пришло во время сна наиболее ясное видение из его прошлой жизни. Он был в комнате с панелями из дорогих и редких пород дерева, сверкающими полосами симотана, банникона и темного болотного красного дерева.

Он сидел за палисандровым столом и подписывал какие-то документы.

Над ним был герб сияющей звезды, стояли по обе стороны стола послушные секретари. Громадное округлое окно напротив выходило в воздушный простор, как если бы под ним, под окном, находился титанический склон Горы Замка.

Фантазия это или фрагмент похороненного прошлого, которое пытается высвободиться из чего-то и всплывает во сне, выходит на поверхность сознания?

Он описал кабинет, стол, звезду и все прочее Карабелле и Делиамберу, но они знали о королевских апартаментах столько же, сколько знали, скажем, о том, что подают на завтрак Понтифику.

Урун спросил только, каким он ощущал себя или, может, видел — золотоволосым, как Валентайн-жонглер, или брюнетом, как Коронованный, которого он приветствовал в Пидруде во время фестиваля?

— Я был темноволос, — ответил Валентайн.

Наморщил лоб, задумавшись.

— Я ведь сидел за столом — как я мог видеть себя? Постойте…

— Во сне мы видим себя отстраненно, — подсказала Карабелла.

— Нет, не вижу, — признался Валентайн. — То блондин, то брюнет. Может такое быть?

— Да, — коротко ответил Делиамбер.

После нескольких дней довольно утомительного путешествия гастролеры доехали почти до Кинтора.

Этот главный город северной части центрального Зимроеля стоял на изрезанной местности: озера, холмы, темные непроходимые леса окружали его. Дорога, выбранная Делиамбером, вела фургон через юго-западное предместье города, называемое Горячим Кинтором из-за больших гейзеров, бьющих здесь, и широкого, розового цвета озера, постоянно булькавшего и пузырившегося.

Трещины в земле выделяли целые облака зеленоватого газа, а подошедший к ним поближе мог услышать утробные звуки — что-то похожее на рычание и стоны. Небо над Горячим Кинтором всегда было облачным, цвета тусклого жемчуга; хотя в стране лето еще не кончилось, с севера дул уже по-осеннему холодный, резкий ветер.

Между Горячим Кинтором и собственно Кинтором лежала река Зимр, самая большая в Зимроеле, Когда путешественники, миновав узкие улочки предместья, оказались перед ней, Валентайн, что называется, открыл рот.

— Ты удивлен? — спросила Карабелла.

— Река… Я никогда не думал, что бывают такие большие.

— Ты таких не видел?

— Нет никакого сравнения с Пидрудом. А до Пидруда я ничего не помню.

— Нет реки большей, чем Зимр, — заметил Слит. — Не мешай ему удивляться, Карабелла.

Темные воды Зимра были до самого горизонта, река здесь напоминала море.

Валентайн едва мог разглядеть очертания башен Кинтора на противоположном берегу. До десятка огромных мостов пересекали реку. Их величина тоже поражала воображение: может ли человек построить такое?

Мост, что находился прямо перед ними, мост Кинтора, был шириной в четыре шоссе. Арки над ним то поднимались, то опускались — как волны. Мост ниже по реке поражал своей мощью: тяжелое его ложе покоилось на толстенных мостовых быках. Зато верхний казался легким, стеклянным — он весь искрился.

Делиамбер пояснил:

— То, что перед нами — мост Коронованного; направо — Понтифика, а нижний — мост Снов. Это очень древние мосты.

— Но зачем строить мосты там, где река так широка? — недоуменно спросил Валентайн.

— Здесь Зимр уже, чем везде, — ответил Делиамбер.

Длина реки, рассказал он, достигает семи тысяч миль. Она начинается на северо-западе Долорна в устье Рифта и течет через весь верхний Зимроель к прибрежному городу Пилиплоку, впадая во Внутреннее Море. Эта река судоходна по всей ее длине — широкий и стремительно несущийся поток, извивающийся как змея. На ее берегах стоят сотни богатых городов, внутренних портов, самый западный из них — Кинтор.

Вглядываясь вдаль, Валентайн заметил еле видные в облачном небе высокие зазубренные пики гор — северо-западную границу Кинтора. В горах, по словам того же Делиамбера, жили племена охотников, которые часто бывают в городе, принося туда мясо и шкуры животных и меняя их на промышленные товары.