Чтение онлайн

– «Sic volvere parcas!» [9] Вы не уловили решающего момента! Что ж, пора и мне позволить себе небольшую мистификацию. А теперь, если вы готовы, мы можем вернуться в дом и решить кое-какие наши проблемы.

Фон Арнхайм с Банколеном шли впереди, а мы с Галлива-ном на некотором расстоянии за ними. Сутулые плечи репортера постоянно дергались, а длинные руки свисали из рукавов. Он весело насвистывал какую-то резвую, запоминающуюся мелодию, в которой я с потрясением узнал… «Амариллис»!

– Где, черт возьми… – взволнованно спросил я.

– О, я читаю газеты. – Галливан криво усмехнулся. – Кажется, именно эта мелодия звучала в доме во время убийства? Говорят, ее пиликал какой-то скрипач, имени не помню. – Он кивком показал вперед. – Я молчу, но… каковы ставки?

– На этих двоих?

– Верно. Я не дурак. Будь у них возможность, они перерезали бы друг другу глотки. Это было бы грандиозное представление, на котором Брайан Галливан стал бы свидетелем вивисекции. И, если так можно выразиться, во всех подробностях. Ну… мне пора в отель, надо дать телеграмму. Спасибо и до скорого свидания.

Прогулка по променаду получилась жутковатой. Часть его проходила в тени длинной каменной стены, увитой виноградными лозами. За ней располагались террасы с садами, спускающиеся от старинного летнего дворца саксонских королей до самого Рейна. В одном месте променад нырял под высокую арку каменного пешеходного моста, где висел фонарь, освещающий ночью прохладный, наполненный таинственными звуками тоннель. В Кобленце ночью часто слышно эхо, поскольку нельзя настолько обманываться великолепием гераней и вилл, чтобы забыть о расположенных за ними старых, разрушающихся фронтонах. Колокола звенели и люди умирали с тех пор, как Цезарь перебросил мост через Рейн. Но сейчас светило яркое дневное солнце, хотя в тоннеле царил сумрак. Я отчетливо слышал чьи-то шаги у себя за спиной. Галливан широко шагал, напевая «Амариллис». Галька скрипела у нас под ногами. Я оглянулся. Это была иллюзия – эхо, коварно раздающееся в прохладном, полутемном месте. В тоннеле мы были одни с этим идиотским свистом…

Иллюзия продолжалась, даже когда он оставил меня и я чуть не попал под троллейбус на Рейнштрассе. Мне показалось, что меня коснулось чье-то крыло. Шаги (я отчетливо запомнил) были широкими и твердыми. У меня возникло жуткое чувство, будто все вокруг околдовано «Амариллисом». Попросив Банколена и фон Арнхайма подождать, пока я зайду в магазин за сигаретами, я даже попытался пропеть несколько тактов мелодии. Дверь магазина звякнула. Я купил сигареты и вышел, чувствуя облегчение, потому что шаги смолкли. Мимо с криком пробежало несколько ребятишек. Витрину магазина украшали сувенирные медные конные статуэтки Вильгельма Великого, переливающиеся на бледном солнце.

Мы возвращались на пыхтящей моторной лодке. Я услышал голос Банколена:

– А что, если позволить Джеффу расспросить Данстена? Разумеется, не допросить, а расспросить. Дело в том, барон, что Джефф обладает поразительной способностью развязывать людям языки, и это может нам пригодиться. С мадам Д'Онэ мы справимся, а вот с Данстеном придется попотеть. Думаю, он и сам по себе разговорится, иначе… О чем задумались, Джефф?

Я пробормотал что-то невразумительное. Фриц натянул брезент от солнца, и на корме образовалась приятная тень. Мы долго молчали. Фон Арнхайм сидел подпирая подбородок кулаком. Наконец – дом Элисоиа еще не показался – немец заговорил:

– Здесь нет посторонних, поэтому я могу кое-что вам сказать.

Его тон не предвещал ничего хорошего. Вода со свистом огибала борта нашей лодки.

– Я обращу ваше внимание на факт, который вы, может быть, пропустили, – назойливо звучал его голос у меня над ухом. – Мы имеем дело с опасным убийцей. По эмоциональному эффекту он вполне может сравниться с Вагнером. Послушайте! Вы помните, что Элисон мечтал о роли предводителя христиан в «Бронзовой Бороде»?

Банколен не отозвался. Я повернулся и увидел неподвижное лицо с посверкивающим на солнце моноклем. Стараясь перекричать пыхтение мотора, я ответил:

– Да.

– И что по пьесе его приговаривают к смерти?

– Да.

– И как Бронзовая Борода обходился со своими друзьями-христианами?

– Неужели… львы? – ужаснулся я.

Монокль зловеще сверкнул. Банколен подался вперед:

– Да! А как еще?

– Ну, он обливал их смолой, поджигал, и они как живые факелы… О господи! – Я глубоко вздохнул и чуть не подскочил.

Наступила тишина. Фон Арнхайм констатировал:

– Желание Элисона исполнилось! Наша лодка подошла к причалу.

Ленч в тот день получился не очень веселым. Левассер, Данстен и герцогиня спустились, но больше никого не было. Приятный голос мисс Элисон звучал у вас в ушах, но мы не прислушивались к ее словам, занятые каждый своими мыслями. Похоже, между ней и Банколеном происходил обмен колкостями. Она выпила больше, чем положено, и была немного навеселе. Данстен едва притронулся к пище. Он выглядел слишком озабоченным и даже опрокинул себе на колени стакан с водой. Левассер, как истинный француз, ел с самозабвением. Фон Арнхайм окинул присутствующих быстрым, пронзительным взглядом, что отнюдь не улучшило настроение Данстена. Затем герцогиня рассказала очень забавный, но непристойный анекдот, и я с любопытством наблюдал, какое разное впечатление он произвел на сидящих за столом. Банколен шумно расхохотался. Левассер позволил себе снисходительно улыбнуться и продолжил трудиться над жареной уткой. Фон Арнхайм, казалось, вообще ничего не слышал. Но Данстен немного побледнел. Он явно был шокирован, смущен и, даже больше – чуть не выронил салфетку. И все из-за простенького анекдота о муже-рогоносце, неожиданно возвратившемся домой. Наконец герцогиня оторвала от стула свою приземистую фигуру, стукнула тростью об пол и пригласила Банколена сыграть в шахматы. Я знал, что они поднимутся наверх и начнут обмениваться анекдотами, коих француз знал несметное множество. Значит, некоторое время они мне не помешают. Левассер немедленно откланялся. Фон Арнхайм, почти незаметно кивнув в сторону Данстена, поднялся наверх. Молодой человек повел себя именно так, как я и надеялся. Он было двинулся наверх, заколебался и направился в библиотеку. В конце концов появился с книгой в руках и прошел на веранду. Мне предстояло провести с ним небольшую неофициальную беседу, а фон Арнхайм занялся Изабель Д'Онэ.

Под натянутым над верандой широким навесом в красную и белую полоску Данстен развалился в плетеном кресле в углу и принялся смотреть на реку. На нем была старая крикетная куртка с эмблемами каких-то клубов, а вокруг шеи обернут шарф. Книга одиноко лежала рядом. Он взял железнодорожный путеводитель Бредшоу, но я сделал вид, что не заметил этого, и спросил:

– Здесь поблизости нет теннисного корта? Я бы не прочь сыграть пару сетов.

Данстен ответил сквозь шарф:

– Видит бог! Хотелось, чтобы был! Я бы хотел сыграть… ну, просто для того, чтобы сыграть. – Он продолжал нервно покачивать ногой. – Здесь есть гимнастический зал. Но кому охота размахивать булавой? Я бы запустил ею в кого-нибудь. Не знаю, что еще, разве только… Я знаю! – вдруг оживился молодой человек и вдохновенно посмотрел на меня. – Давайте напьемся!

Он был очень, очень молод, но я прекрасно понимал его состояние и сочувствовал ему. Поэтому весело ответил:

– Сейчас еще очень рано. Если напиться в летний день, станет плохо от солнца. Заболит голова, опухнут глаза, а это самое худшее состояние на свете!

– Да, это точно! Так оно и есть! Я об этом как-то не подумал. – Новая мысль на мгновение отвлекла Данстена. Он принялся обдумывать ее, но потом помрачнел и снова закачал ногой…

– Мы можем взять моторную лодку и проехаться в Штоль-ценфельс, – предложил я. – Если вы, конечно, умеете управлять этой посудиной. Я не умею.

– Нет, нет, я тоже не умею! У меня дома своя красавица… – Юноша овладел собой и внезапно глянул на меня. Но я внимательно и сосредоточенно разглядывал горизонт. Он вдруг огрызнулся: – Я и близко не подойду к этой противной лодке, слышите? Терпеть их не могу! Никогда до них не дотрагиваюсь.

Мы обсудили, насколько скучна игра в бильярд, и многие другие вопросы. Наконец я предложил прогуляться в лес за домом. Он согласился, сказав, что там есть тропинка, сразу возле лестницы, ведущей к причалу, по которой можно пройти к лесистым холмам за домом. Очевидно, он не мог выкинуть из головы эту тропинку, по которой Изабель Д'Онэ, должно быть, возвращалась к себе в комнату.