Чтение онлайн

— Иди в свои трущобы!

У Шуры внутри все похолодело от злости и негодования.

— А ты мне не указ, где хочу, там и хожу! — и тоже руки в тощие бока упирает.

Городская, видимо, такого отпора не ожидала, стоит, растерянно глазами хлопает, а ее подружки в сторонке топчутся, не вмешиваются. Шура осмелела, вышла из закутка, ухмылку на лицо нацепила и бесстрашно направилась прямо к задире. Та стоит как вкопанная. Шура подошла и как толкнет ее плечом! Заводила хватает чужачку за грудки, и тут происходит непредвиденное: наспех пришитые пуговицы одна за другой отрываются и с мелким стуком сыплются на асфальт. Шура бьет задиру кулаком в плечо, отталкивает. Одной рукой придерживает полы кофточки, а другой пытается собрать пуговицы. Девочки оживились, смеются, топчут пуговицы, отбрасывают носками туфель в стороны. Одна девочка толкнула Шуру, Шура — ее… Вдруг — треск. Шура ахнуть не успела, как ее новая юбка лопнула по шву… Всю жизнь она будет помнить, как ее трясло, как стучали зубы, как хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, разорвать плотное кольцо из неизвестно откуда набежавших мальчиков и девочек. Как она одной рукой пыталась закрыть заштопанную дырочку на застиранных трусиках, а другой продолжала придерживать кофточку на груди. Как эту кофточку все время хотели сорвать и больно поцарапали плечо.

Шура не помнила, как прибежала домой, но так и не забыла, как болела ее душа. Три дня она не ходила в школу — мама работала на первой смене и не узнала об этом, а учителя уже привыкли, что на записи и двойки в дневнике Шуры никто не реагирует, и терпеливо ждали окончания девятого класса — в десятый Шурку переводить никто не собирался. На четвертый день она пришла в школу, и на первой же перемене ее окружили обидчики… Девочка не выдержала и убежала домой. Вечером она объявила маме, что в школу больше не пойдет, а пойдет в училище. Катька ее отлупила, пообещала убить, но Шура как сказала, так и сделала.

Все лето она осваивала по журналам кройку и шитье и тут же шила платья для Галкиных кукол, от чего Галка была в восторге и в качестве благодарности жарила яичницу себе и сестре. По вечерам Шура бегала на свидания и частенько возвращалась домой под утро. В августе Катерина пошла в отпуск и с первого дня запила. Шура, ко всему привыкшая, перебралась спать на пол (пьяная мать часто мочилась в постель), а если была возможность, то вообще дома не ночевала.

В десятый класс Шурка так и не пошла, а поступила в училище бытового обслуживания и поселилась в общежитии для учащихся. Вообще-то она не имела права там жить и решила проблему способом, впоследствии ставшим привычным: переспала с завучем, и тот помог ей получить койко-место в комнате на троих. Он помогал ей и дальше, до получения диплома, и при распределении — Шуру направили в очень хорошее ателье индивидуального пошива мастером второго разряда.

Ателье действительно было хорошее — через два месяца Шура получила третий разряд. Она крутилась как белка в колесе — каждый месяц их ателье выпускало по сто изделий. Зарплата была высокая, но не такая, как у бригадира и мастеров на глажке — у тех шея от гордости не гнулась. Еще и от закройщика прилично перепадало. Так что Шура жила и горя не знала. Пару раз в месяц она приезжала к матери, но деньгами помогала только Галке, с условием: ни копейки матери не давать — все равно пропьет.

Родное село Шура окончательно вычеркнула из жизни, ездила только на могилу отца и поставила перед собой цель: выйти замуж за городского. А где такого найти, ведь там, где она живет и работает, можно встретить только таких же, как она, бывших сельчан? И вот, после довольно утомительного рабочего дня Шура наряжалась, подкрашивалась, спускалась в метро и ехала в центр. Выйдет, прогуляется, а потом уверенно, будто живет тут с пеленок, направляется к подъезду какого-нибудь дома. Поднимется на один этаж, на другой, постоит, в заранее приготовленную бумажку попялится, в сумочке пороется. Если кто-нибудь выйдет из квартиры, она нос в бумажку сунет, лицо недоуменное сделает, спросит, не тут ли живет Марья Степановна. Нет? Хм… И вниз. Возвращаясь в общагу, Шура сердито смотрела на всех и все, начиная с коменданта и заканчивая сковородкой на кухне. Даром ей это не проходило — на нее тоже все смотрели косо.

И вот, в один прекрасный летний день, разыскивая все ту же Марью Степановну, Шура в прохладном подъезде познакомилась с электриком Валентином, обладателем собственной квартиры. Увы, не в центре, но недалеко, в двух станциях метро от обожаемых улиц — в центре он был по делу, розетку у одной бабки ремонтировал. Недели не прошло — Шурка покинула общежитие и обосновалась у Валентина. Но он почему-то не спешил предлагать ей руку и сердце и отдавать в распоряжение жилплощадь — двухкомнатную квартиру в панельной девятиэтажке. Зато придумал кличку — Шурка Гвоздь.

— Почему это Гвоздь? — обиделась Шура.

— А потому, что ты всегда прешь напролом.

Возразить тут было нечего — правду мужик говорил. Шурка только плечами пожала и подумала: «Ну, ничего, вот забеременею, тогда ты у меня попляшешь». Плясать Валентину не пришлось — Шурка никак не могла зачать. Отчаявшись, она пошла по врачам, и они вынесли вердикт: зря первую беременность прервали, детей у вас теперь не будет. Да, был такой грех, только от кого она тогда забеременела, от завуча или закройщика, Шурка так и не поняла. Девушка поплакала в подушку, но человек так устроен, что смиряется с любой бедой, и Шура не была исключением: она не только смирилась, но даже увидела в этом своеобразные преимущества — теперь надо искать разведенного или вдовца, а это даже лучше, чем бездетные инфантильные козлы вроде Валентина. Ему Шурка про свое бесплодие ничего не сказала и потихоньку занялась поисками, продолжая как ни в чем не бывало жить с Валентином. А почему бы и не жить? Он домосед, зарплату приносит, из развлечений предпочитает футбол и пиво, иногда шастает с дружками на стадион «Металлист», в который упирается торец его дома. И вообще он человек неприхотливый ни в еде, ни в одежде, но не это было главным. Главное заключалось в том, что возвращаться в общагу, в которой она была прописана, Шура категорически не хотела.

Поиски разведенного или вдовца начались с денежных вложений в декоративную косметику и наряды, но солидные кандидаты в руки Шуре не попадались, а если и попадались, заглотнув наживку в виде подернутых пеленой девичьих глаз и высоко вздымающегося пышного декольте, то на второй или третий вечер норовили, гады, вырваться на свободу. И вырывались.

Валентин за пивом и футболом ничего не замечал, и в гражданских женах Шурка промаялась ни много ни мало — три года и приобрела вид и взгляд глубоко замужней женщины. И вот что интересно — у нее появились такие же глубоко женатые любовники, черт бы их побрал, — подарки делали, в рестораны водили, на курорт возили, и на этом — все. А тут — Виктор! И с такой квартирой! Один коридор чего стоит. Шура по-разному представляла себе квартиры в старых домах, но такую… На полу паркет — ромбы из красного дерева в обрамлении светлых полос, видимо, из ясеня, а между ясенем и непривычно высоким, как в музее, темно-коричневым лакированным, без единой щербинки и царапинки плинтусом — дуб, солидный, мореный, Шура в этом уже разбиралась. Справа зеркало в темно-коричневой раме, дальше — двустворчатые двери, тоже темно-коричневые, лакированные, с дымчатыми стеклами во всю высоту — английские. Слева высокая арка, руку вверх вытянешь — шиш достанешь, обрамленная темно-коричневым широким наличником; утопленный в стену белый шкаф с бронзовыми ручками. Шкаф до потолка, а потолок… Белый, и лепнина под бронзу покрашена. Под таким сутулиться не будешь, под таким только королевой будешь ходить. Ванная комната такого же размера, как спальня в квартире Валентина, с окном, на стене плитка — ну, натурально, морская пена, раковина вмонтирована в стол, облицованный плиткой, зеркало над раковиной, метр на метр, не меньше, а напротив ванны — два на полтора! У Шуры голова кругом пошла, поджилки затряслись и… Судьба Виктора была решена. Главная цель Шурки Гвоздь приобрела реальный адрес, размеры, очертания и цвет. Девушка из кожи вон лезла, только бы угодить новому любовнику, — активно вертела задом и задирала юбку во всех мыслимых и немыслимых местах, и вскоре Виктор не представлял себе жизни без Шурки.

Валентин долго не мог сообразить, что к чему, а когда сообразил, то вытолкал Шуру из квартиры в чем стояла и босую, а вещи выбросил в окно — собирать пришлось не только с земли, а и с нижних балконов, потому что жил Валентин на шестом этаже. Разбежались они без сожаления, надоевшие, неинтересные друг другу и немного удивленные тем, что в сердце от этих лет ничего, кроме пустоты и досады, не осталось.

Летом Шурка вынула из головы один из «гвоздей» — он преобразовался в штамп в паспорте о регистрации брака с гражданином Виктором Довгим. Но вот в прописке Виктор почему-то отказал. Сколько Шура ни намекала, он упрямо мотал головой, и она решила на время закрыть вопрос. Однако, избавившись от одного «гвоздя», она мало что выиграла, потому как тут же заимела новый в виде Ани. Правда, не сразу.

С приходом Шуры в доме поселилось зло. Как ни крути, а другого названия всему происходящему Аня придумать не могла, да и не пыталась. Она чувствовала его как любое живое существо — даже растения его чувствуют, что уж говорить о людях? Зло сопровождало Шуру везде, как шлейф духов, но было не только шлейфом, а еще и коконом, внутри которого она находилась. Аня могла бы описать этот кокон: плотный, как резиновый мяч, прозрачный, метра два в ширину, даже немного больше, а сколько в высоту — не поймешь. Почему именно два метра? Потому что, сталкиваясь с Шуркой в коридоре (а его ширина — два с половиной метра), увильнуть было некуда, и Аня ощущала холод этого кокона и исходящую от него ненависть. А вот на расстоянии более двух метров холод ослабевал. Именно поэтому Аня никогда на одном диване с Шуркой не сидела. Кто-то скажет — чепуха все это. Нет, не чепуха — Аня все это действительно чувствовала, но никому ничего не говорила.

Правда, иногда к ней приставала с расспросами тетя Оля:

— Как дела? Как Александра Васильевна?

— Ничего… — бесстрастно отвечала Аня.

Странности в поведении Шурки проявились, когда Ане стукнуло шестнадцать. Первая странность — она все время переставляла Анину чашку на другую полку, отдельно от других чашек, туда, где хранятся мука, сода, крахмал. Сначала девочка решила, что это случайность, и поставила чашку обратно, но она вновь оказалась внизу. Аня не выдержала и, краснея, спросила у Шуры:

— Зачем ты ставишь мою чашку вниз?

— А где ее место? — Шурка нахмурилась.

— Как где? Рядом с другими чашками.

— Она старая, ее давно пора выбросить.

— Мне эту чашку дедушка подарил.

— Ну и что? Молиться на нее?

Аня выпила чай, сполоснула чашку, вытерла ее и поставила рядом с другими чашками. Сидит в своей комнате, уроки делает и вдруг слышит — бабах! В кухне что-то разбилось. Аня сразу догадалась: это ее чашка — и бегом на кухню. Да, это действительно была ее чашка. Вернее, ее осколки.