Чтение онлайн

Надежда заставила мое сердце биться быстрее.

— Вы что-то нашли в записях?

— Нашли, — ответила она. — Вроде как. Итак, записи — это в основном полная бредятина, что неудивительно, учитывая, как они были разбросаны по комнате. Похоже, это крупицы заклинаний, которыми она интересовалась, идеи проектов, все в таком духе. В основном это маниакальная доска объявлений. Вместе эти части не имеют большого смысла. Поэтому пришлось рассматривать их отдельно. И отдельно они тоже не имели большого смысла. Пока я не нашла это.

Она протянула мне листок бумаги. Это была фотокопия того, что выглядело как книга или страница журнала. Верхняя половина страницы была заполнена рукописными словами, написанными маленьким почерком позолоченным средневековым шрифтом. На нижней половине страницы были наброски, нарисованные тонкими, неряшливыми штрихами. Что-то похожее на земной шар располагалось рядом с тем, что было похоже на звезду с неубедительными изображениями людей.

— Кажется, она старая, — сказала я. — Но не особо знакомая.

— Мне тоже не знакома, — ответила она. — Особенно тарабарский язык. Но я немного поискала. Это страница из «Гданьской Рукописи» [72] .

— Ты шутишь, — проговорила я, но снова бросила взгляд на страницу.

— А что такое «Гданьская Рукопись»? — спросил Люк.

Я никогда не видела «Гданьскую Рукопись», но знала о ней достаточно.

— Книга, написанная в семнадцатом веке, — ответила я. — Рисунки растений и животных, которых не существовало, и писания, язык которых определить не удалось. — Мэллори права — начертания букв были не совсем отчетливы на этой фотокопии страницы, но это был не латинский алфавит, или кириллица, или любой другой алфавит, который я узнала.

— Существует несколько десятков теорий о том, что должна нести в себе книга, — сказала я. — Она была закодирована или зашифрована, последняя книга на забытом языке, бред безумца, очень старый розыгрыш.

— И так получилось, что у Этана есть копия этой книги в его великолепной библиотеке.

Мэллори протянула руку к Катчеру, который передал ей огромную, темную, кожаную книгу. Она открыла ее на странице, что отметила лентой. И та полностью соответствовала странице из кабинета Сорши.

Этан посмотрел на книгу из-за моего плеча.

— И никто не определил, что же она несет?

— За четыре сотни лет никто, — ответила я.

Мэллори лукаво улыбнулась.

— Ну, до сегодняшнего дня.

Я подняла взгляд и уставилась на нее.

— Что?

— Я перевела «Гданьскую Рукопись».

— Ты шутишь.

Ее улыбка была огромной и гордой.

— Я не шучу. Мне понадобился добрый час, чтобы понять, в чем трюк, — ответила она, подмигнув. — Но у меня есть навыки, которых не хватает большинству академиков.

— Навыки? — спросила я, а затем вновь посмотрела на страницу.

— Абракадабра, — ответила Мэллори и нарисовала символ в воздухе над текстом.

В воздухе разлилась легкая магия, а с ней и немного затхлого запаха старых книг, темных и прохладных библиотечных проходов. Буквы растягивались и сдвигались, как будто были анимированы, а затем снова собрались в латинские и английские буквы.

Я перевернула страницу, а затем еще одну. Все они были переведены с помощью магии Мэллори.

— Святые угодники, Мэллори. — Я посмотрела на нее. — Ты перевела «Гданьскую Рукопись».

— Я знаю. — Она подула на свои ногти, а затем потерла их о футболку. — Я нереально крута. К счастью, магия содержится в словах рукописи, а не на страницах. Вот почему этот маленький перевод сработал на экземпляре Этана.

— Так что это такое? — спросила Линдси. — И что здесь такого значимого?

— Как выяснилось, «Гданьская Рукопись» не шутка или бред, еще и зашифрованная. Это гримуар.

— Книга заклинаний? — спросила я.

Мэллори кивнула.

— Колдуна по имени, и я сейчас совершенно серьезна, Портной Мерзкий. Слова на английском, но используются магические сокращения Портного, перевод которых требует времени. Мы начали со страницы, что ты нашла в кабинете Сорши.

Она указала на земной шар и круг неумело нарисованных людей:

— В тексте описывается группа людей с сильными эмоциями. Сильными эмоциями, которые были выброшены в мир. — Она провела пальцем по фигуре в виде звезды. — Магия объединяет эти эмоции, дает им искру. И из коллективного духа рождается существо. Оно живое, и оно разумно.

Она перевела взгляд на нас.

— Оно называется Эгрегор [73] . И это его голос мы слышим.

В комнате воцарилось молчание.

— Как? — спросил Этан.

— Троян Сорши, — ответила Мэллори. — Магия, которая не рассеялась после «Тауэрлайна».

Катчер наклонился вперед.

— Подумайте о тех эмоциях, которые ощущали люди вокруг «Тауэрлайна» во время битвы. Люди были напуганы до смерти этим сражением, сверхъестественными, рекой, возможностью того, что здание рухнет. В городе была критическая ситуация, и это в дополнение ко всем тем вещам, которые обычно их волнуют. Весь этот страх, гнев и волнение были собраны вместе магией Сорши.

— Из всего этого выделилась сущность, — продолжила Мэллори. — Подобно тому, как запах этой магии — это выделенная эссенция Чикаго.

— Мы слышали Эгрегора, — тихо произнес Этан, изучая изображения, а затем поднял свой взгляд на Мэллори. — Магия, создающая жизнь?

— В какой-то форме, да.

— И зачем ей делать все это? — спросил Этан. — Создавать коллективную магию? Работать над созданием этого Эгрегора? Чтобы способствовать наваждениям? Использовать их а качестве оружия?

— Думаю, наваждения — это побочных эффект, — ответил Катчер. — Рядом с «Тауэрлайном» были тысячи человек, но наваждения относительно редко встречаются, они единичны и сосредоточены географически. Вероятно, потому что магия Сорши не распространилась равномерно.

— Тот факт, что она никогда не практиковалась, ударил по ней же, — добавила Мэллори, кивая. — У нее, конечно, были навыки. Но это была чистая сила, неподготовленная.

— А это намного опасней, — согласился Этан. — Не говоря уже о том факте, что она самовлюбленная и непредсказуемая. Она изменила погоду. Подвергла опасности жизни миллионов. Парализовала город только потому, что могла. — Он взглянул на Мэллори. — А все потому, что ты не позволила ей завладеть «Тауэрлайном».

— Она ведет себя как подросток с бушующими гормонами, — заметила Линдси. — Она практически олицетворяет самый худший из написанных романов «Школа в Ласковой Долине» [74] .