Чтение онлайн

То и дело кто-то из нерадивых слуг валился на пол и, обливаясь крокодиловыми слезами, начинал причитать:

— Ой-ой-ой! Как больно! Срочно нужен лекарь.

Следом другая:

— У меня что-то сломалось. Помогите.

Затем третья:

— Все умираю.

И на меня так искоса смотрели, мол разжалоблюсь или нет.

Хрен им, а не жалость!

Я сына своего жалела, которому внезапно досталась мать-не мать.

Себя жалела. Потому что врагу такого не пожелаешь: в одночасье потерять мужа, свой мир, да еще и присматривать за мужниной любовницей, беременной моим же ребенком.

А этих? Этих не жалела!

— Так! Все больные и поломанные шаг вперед, — скомандовала я.

Они напряглись, но вперед не вышли. Только одна из них, та которая все умирала, умирала, да никак помереть не могла, подозрительно спросила:

— Зачем!

— Обряд буду проводить. Целительный.

Я отжала грязную тряпку, расправила ее и, взяв за противоположные концы, пару раз хорошенько подергала.

— Какой?

— Трижды по мягкому месту грязной тряпкой. Не поможет – носом в ведро. Если уж и после этого не полегчает – то все, медицина бессильна. Остается только усыпить, ну или сказать хозяину, чтобы отправил из замка, как некондицию.

Я бы с радостью работала в команде, но местные так явно не любили трудиться и так отчаянно пытались саботировать наш прекрасный субботник, что приходилось брать на себя роль требовательной, злой суки.

Моя бравада по большей части была беспочвенна и базировалась исключительно на природной наглости и вере в то, что хозяин замка желает добра Юляше и на многое ради этого готов.

Служанки видели, что я не боюсь, хотя нахожусь в абсолютном меньшинстве, чувствую себя уверенно и свободно, и терялись. Одно дело травить толпой того, кто слаб и плаксив, и совсем другое, когда тебе смотрят в глаза и показывают зубы.

Пока срабатывало.

Но на ночь, пожалуй, надо спать подальше от них, а то неровен час – придушат. А мне еще со всей этой чертовщиной разбираться и ребенка возвращать.

С горем пополам мы прошлись мыльным раствором по полу. Оказывается, паркет был гораздо ярче и красивее, чем казался на первый взгляд. Под слоем грязи прятались красивые орнаменты и текстуры.

Так же вымыли стены насколько хватало роста, прошлись по тяжелым дверям, сняли старые, скатавшиеся от времени гобелены и ковры.

— Все на помойку! — приказала я.

Увы, их проще было выбросить, чем отмыть. Ворс был настолько густым и свалявшимся, то при всем желании клещей оттуда не выбить и не выстирать. Так что в утиль. Без сожаления.

После мыльного раствора пришлось выслушать очередную порцию возмущения от Магды и ее коллег, которым я приказала таскать чистую воду.

Они только успевали подливать, а остальные, и я в том числе, смывали мыльные разводы и клочья серой пены.

Стало гораздо чище. Даже воздух изменился.

Правда потом протерли еще уксусной водой, вонючей до рези в глазах, но эта вонь была временной и быстро ушла. Особенно когда я окна распахнула, чтобы проветрить. А заодно и стекла помыла.

Стало не только чисто, но и светло.

Кажется, этаж даже преобразился, а всего-то и стоило хорошенько его промыть.

Затем мы переместились на лестницу.

Там снова мытье.

Девицы трудиться долго не привыкли и теперь требовали перерыв на обед и послеобеденный сон.

Вы где-нибудь видели слуг, у которых есть тихий час? Я нет. О чем и сообщила, в очередной раз заработав титул безжалостной стервы.

Ничего, переживу.

Главное чистоту и порядок навести.

Но признаюсь…увлеклась.

Не знаю, как у остальных, а у меня азарт вспыхнул. Как в спорте. Только там выше, сильнее, быстрее, а у меня чище, ярче, светлее.

— Давайте, девочки! Давайте! Поднажмем.

Уверена, они все не отказались бы поднажать на меня саму, но приходилось мириться.

Особенно после того, как мимо прошел хозяин и, оценивающе глянув на результаты наших стараний, произнес:

— Алекса, отныне вы отвечаете за чистоту в замке. Если что-то потребуется – обращайтесь напрямую ко мне, — и ушел.

А остальные совсем пригорюнились и, вместо полдника и второго тихого часа, отправились драить холл.

К вечеру все, включая меня, падали без сил.

Но зато мы отмыли большую часть намеченного. Коридор второго этажа светился чистотой – паркет блестел, горделиво хвастаясь изысканным рисунком, стены не отпугивали странными пятнами и отпечатками рук. Лестница тоже оказалась значительно светлее прежнего, да еще и подошвы к ней больше не прилипали – не осталось ни подтеков, ни сладких разводов. На первом тоже стало значительно лучше.

Мне очень хотелось узнать, почему такое большое, красивое помещение оказалось в таком плачевном состоянии. Слуги есть, вода есть, мыла полно. Почему никто не занимался чистотой до нашего появления?

У меня была масса вопросов, что к самим обленившимся в край слугам, что к хозяину замка, допустившему такой беспредел.

Увы. Ни те, ни другой со мной не разговаривали.

Для служанок я была источником проблем, из-за которого пришлось марать белы ручки о грязные тряпки, для хозяина – пустое место. Его волновала только Юля. И вечером, когда я, словно взмыленная лошадь, на последнем издыхании домывала холл, эти двое сидели в библиотеке у камина и мило беседовали.

Меня, естественно на беседу не позвали. Пришлось крутиться возле входа и возить тряпкой по одному и тому же месту, чтобы подслушать их разговор.

Райдон очень коротко рассказал об этом мире. Прям совсем коротко. Да мир, да другой, да вот такой вот. Все.

А Юля, бестолочь непроходимая, была больше занята тем, что улыбалась ему и откровенно строила глазки вместо того, чтобы задавать правильные вопросы.

Вот, например, первое и самое главное: почему ждали беременную женщину из другого мира? Какие у него планы на эту женщину? Ладно, фиг с ней с женщиной, какие планы на ребенка?

Но у Буренки напрочь отсутствовали материнские инстинкты, поэтому судьба малыша – это последнее, что ее волновало. Она даже умудрялась прикрывать живот подушечкой, чтобы тот меньше бросался в глаза. Ну не стерва ли?

В общем, я была злая и очень уставшая. На ночь, опасаясь, что служанки, которых я третировала весь день, устроят мне темную, я ушла спать к Буренке в комнату.

— Зачем ты мне тут? — нагло фыркнула она.

— Чтобы проконтролировать, не станет ли тебе снова плохо, — проворчала я, застилая себе кушетку.