Записки авиатора
Шрифт:
Подошли к острову Гогенлоэ. Впереди виднеется узкая полоска моря. Стало веселей. Вот уже и море. Справа в тумане видны горы Рудольфа. Идем низко над водой. Бензиномер показывает десять литров - хватит ли? И куда садиться в случае остановки мотора? У берегов небольшой припай с крупными торосами. Выдержит ли этот лед? Хочу посоветоваться с Федоровым, но мешает ветер и сильная качка. Огибаю скалы, крутые обрывы, сползающие к морю. Напряженно ищу льдину для посадки на случай, если остановится мотор.
Наконец- то показались мыс Столбовой и радиомачты зимовки. Подхожу вплотную. Аэродром закрыт густым туманом. Около зимовки -сильная метель. Поверхности аэродрома не видно. Кричу Симе, чтобы бросил ракету. Он что-то замешкался. Внизу ни одного человека. «Не ждут», - мелькнуло в голове. Решаю садиться в пурге. Ждать нельзя: бензин на исходе. С работающим мотором против сильного порывистого ветра подхожу к земле. [71]
Промелькнул домик. Впереди справа смутно виднеется силуэт собачника.
Выравниваю машину. Она мягко касается снега лыжами и быстро останавливается. К самолету бегут люди, застигнутые врасплох нашим появлением… Да и кто мог ожидать, что мы прилетим в такую пургу?
– А мы две ночи не спим, беспокоимся о вас… Самолет все время дежурит, чтобы вылететь на розыски, - наперебой сообщают нам друзья.
Все довольны. А больше всех - мы. Прошу папироску. Ведь так давно не курили. Сутки назад собрали и заложили в трубки последние крошки табаку.
Вместе с зимовщиками идем в помещение. Докладываю Шмидту о полете. Почти все население острова собралось вокруг. Умываемся и приводим себя в порядок. В кают-компании хороший завтрак. Экипаж дежурного самолета с аэродрома шлет по телефону приветствие. За столом Шмидт рассказывает, как все на зимовке волновались о нас.
В кают- компании много народу. С завтраком не клеится, почему-то не хочется есть. А вот горячий чай пьем с большой охотой: намерзлись. Расспросы и расспросы без конца. Тепло, хорошо, уютно.
– Разрешите поспать?!
13. Старт на полюс
В арктических широтах 18 и 19 мая 1937 года свирепствовала метель, дул сильный порывистый ветер. Пурга такая, что нельзя было выйти за дверь. Мы теснились в маленьких комнатах наших домов, и, время от времени с тоской поглядывая в окошко, видели все те же взвихренные снежные смерчи.
Зрелище это надоело до смерти. То и дело кто-нибудь, отрываясь от запотевшего окна, нетерпеливо спрашивает: «Доколе же»? Мы сидим на острове Рудольфа уже целый месяц, а погоды все нет и нет. Дождемся ли мы ее? Возникали сомнения: можно ли вообще здесь, в самом центре Полярного бассейна, дождаться относительно хорошей летной погоды, да еще на протяжении в тысячу километров? [72]
20 мая пурга прекратилась так же неожиданно, как и началась. Ветер сразу стих, словно кто-то собрал и завязал его в узел. Сквозь «окно» в облаках показалось солнце, и уже к середине дня мы увидели совершенно чистое безоблачное небо. Яркое солнце заливало ослепительным светом занесенный снегом маленький остров. На этот раз оказалось, что и на карте погоды ситуация складывалась для нас благоприятно, и можно было надеяться, что мы скоро улетим.
На аэродроме сразу закипела работа. Надо было вылететь с таким расчетом, чтобы на полюс прибыть или к двенадцати или к двадцати четырем часам. Это было необходимо для точного определения нашего положения над полюсом, так как наивыгоднейшее пересечение так называемых позиционных линий{5} получалось только в эти промежутки времени. Таким образом, чтобы быть на полюсе к полуночи, надо было взлететь часов в 6 вечера, для достижения же полюса в полдень - примерно в 6 часов утра. Мы решили не терять ни минуты, и тотчас же после обеда все выехали на аэродром. На зимовке вряд ли остался хоть один человек, кроме радиста, который должен был поддерживать связь с Большой землей. Все были на аэродроме, и даже наш замечательный повар Василий Васильевич Курбатов, заранее приготовив обед и закуски, перекочевал туда со всем своим хозяйством. Он быстро, на ходу, организовал «филиал» кухни и столовой. Технический состав всех кораблей был переброшен к флагманской машине и готовил только ее. Самолет со всех сторон облепили люди. Одни очищали и разгребали снег вокруг, другие прилаживали домкраты под лыжи, чтобы удобнее было столкнуть с места тяжелую громаду, третьи разогревали моторы. В последний раз снова и снова проверялись радиостанции и аппаратура. Словом, работа шла полным ходом. Синоптик непрерывно дежурил у радио и телефона, принимая сводки о погоде, немедленно обрабатывал их и наносил на синоптическую карту.
По этой карте выходило, что на полюсе и в его районе вполне приличная погода. Однако, разъяснял синоптик, метеорологический фронт, расположившийся на север от [73] Рудольфа, примерно на 84° широты, значительно осложняет полет.
В 5 часов, когда уже почти все было готово, на горизонте с севера появилась сплошная облачность, спускающаяся до самой воды. Пробить эти мощные облака казалось невозможным, особенно с полной нагрузкой нашего корабля. Метеорологический фронт передвигался быстро. Синоптик уверял, что он должен скоро пройти, и тогда, казалось, ничто не должно помешать нашему полету.
Вылет в 6 часов отставили, но все попрежнему были наготове. Дежурство метеорологов не прекращалось. Самолет держали в полной готовности. С аэродрома никто не уходил. Тянулись томительные часы. Мобилизуя остатки терпения, мы наблюдали, как облачность приближалась к нам.
В 6 часов над нашим аэродромом начал быстро оседать туман. Это никак не входило в обещанную программу сегодняшней погоды. Синоптик носился по аэродрому, объяснял и доказывал всем, что именно так и должно быть, что туман скоро рассеется. Но в то же время, добавлял он, не исключена возможность, что туман может вновь появиться при прохождении тыловой части метеорологического фронта.
Все устали и хотели спать. Попытались расположиться тут же, на аэродроме. Но при четырнадцатиградусном морозе с ветром сон «не клеился». Я пошел на корабль, еще раз придирчиво все осмотрел. Все в порядке. Перед ответственным рейсом хотелось отдохнуть. Но в самолете холодно. О сне нечего было и думать.
Около самолета были Шмидт, летчик Бабушкин и другие зимовщики и участники экспедиции.
– Давай поставим палатку,-предложил мне Бабушкин.
– Стоит ли, Михаил Сергеевич, на час вынимать и расставлять ее?
– Это же быстро. Палатку поставим в пять минут.
Мне никогда не приходилось раскидывать палатку в Арктике. Достали маленькую шелковую палатку, вынули ее из чехла, и действительно через 5-10 минут она уже стояла около самолета. Быстро надули два резиновых матраца, разостлали их на полу. Чистенькая, новенькая, сделанная из розового шелка, палатка нарядным пятном выделялась среди снега и манила к себе. [74]
Шмидт, оператор Трояновский, Бабушкин и я забрались в нее, развели примус. Эффект блестящий: в этом хрупком сооружении из тонкого шелка стало так тепло и уютно, что можно было даже снять кое-что из полярной одежды.
Я часто выглядывал из палатки узнать, что делается с погодой.
В полночь на севере появилась полоска чистого неба. Она разрасталась все больше и больше. Туман на аэродроме становился реже и, наконец, совсем исчез. В час ночи я вышел из палатки. Тихо. На севере ясная хорошая погода. Только остров Рудольфа покрыт сплошной облачностью.
– Смотрите, действительно прояснилось!
– радостно крикнул я оставшимся в палатке. Оттуда сейчас же все высыпали наружу.
– Надо лететь, - говорю, - а то опять дождемся какого-нибудь фронта.