Чтение онлайн

Шмидту понравились мои соображения.

–  Правильно,-согласился он.

Я решил произвести еще раз серию очень точных астрономических наблюдений. Так как солнце находилось позади самолета и наблюдать его из штурманской рубки было не совсем удобно, я беру сектант, хронометр и быстро пробираюсь в самый задний отсек. Прохожу мимо [82] Водопьянова. Только что хотел я ему сказать о том, что мы над полюсом, как он, вероятно заметив мой особенно возбужденный, радостный вид, опередил меня:

–  Ну как?

–  Полюс, - говорю я и показываю пальцем вниз. Михаил Васильевич радостно засмеялся и весь засиял. Заерзав на сиденье, он хотел что-то сказать, но, видимо, растерявшись от волнения, пробормотал бессвязно:

–  Ну как, уже полюс… что же… Давай садиться!
– наконец решительно крикнул он.

–  Подожди, пройдем десять минут за полюс.

–  Зачем?
– в свою очередь удивился Водопьянов.

Торопливо объясняю. Он, так же как и Шмидт, быстро соглашается, и я, пробравшись в задний отсек, с предельной тщательностью измеряю высоту солнца, быстро произвожу расчет. Десятый раз астрономические наблюдения, радиопеленги, штурманские расчеты показывают, что мы на полюсе. Вперед! По всем правилам штурманского дела рассчитываю, как далеко мы должны уйти за полюс, сколько нужно времени на развороты, - пробивание облачности и т. д.

На одиннадцатой минуте даю Водопьянову сигнал. Он разворачивается на 180° и, перед тем, как войти в облака и начать пробивать их, кричит мне:

–  Смотри вниз!

Действительно, как бы не напороться на лед. Ведь облака могут тянуться и до земли.

Машина медленно погружается в облачную мглу. Мы долго идем, не видя ничего вокруг. Томительные секунды ожидания, мучительная неизвестность. Удастся ли нам пробить облака или они тянутся до самой земли, скрывая под собой поверхность океана, мешая увидеть полюс?

Медленно теряем высоту. Тысяча метров. Густые комья облаков быстро проносятся мимо. Восемьсот метров. Земли не видно. Шестьсот… Что-то мелькнуло, но опять скрылось. Все та же облачная вата. И только на высоте пятисот метров облачность внезапно кончилась, и я увидел, наконец, льдины. Они искрились под нами, самых разнообразных форм и размеров, разделенные большими и маленькими разводьями.

Смотрю вниз. Льдин много, среди них есть такие большие, что мы наверняка сядем; остается только выбрать подходящую… [83]

А льдина нам была нужна особенно крепкая, надежная. Нельзя было ни на секунду забывать о том, что вес самолета, даже теперь, когда много бензина уже выработано, достигает двадцати трех тонн. И льдину следовало искать такую, чтобы могла выдержать эту нагрузку, да еще с ударом при посадке. Мало этого. Ведь на ту же льдину нам предстояло посадить еще три таких же корабля. Стало быть, общая нагрузка будет около 100 тонн. Вот каковы технические требования к льдине, которую нам надлежало выбрать из всех других, мелькавших под нами здесь, на Северном полюсе. Все они были похожи одна на другую. Которая же из них? И есть ли вообще такая, какая нам нужна?

Это- то и было неизвестно. Во всяком случае, все авторитеты по вопросам Арктики высказывались в том смысле, что сесть на полюсе нельзя. Об этом говорил Нобиле, писал Амундсен, это доказывал американский летчик Берд. Перед самым нашим вылетом редакция одной столичной советской газеты запросила некоторых авторитетных иностранных ученых, знатоков Арктики, возможно ли завоевание полюса с помощью самолетов и возможна ли посадка на полюсе. Все любезно прислали ответы, где научно обосновывали нелепость этого предприятия. И вот мы находимся над полюсом и ищем льдину, чтобы все-таки сесть в этом недоступном месте.

Глаза разбегались. Льдин много. Каждый предлагал свою, по его мнению, наилучшую.

–  А как ты находишь эту?
– спрашивает меня Водопьянов, показывая на огромную льдину.

Я внимательно смотрю. Льдина имеет большие торосистые нагромождения по краям. Видимо, она уже побывала в сжатии и выдержала его. Трудно сверху определить ее толщину. Но внушительные размеры ее привлекают. Поверхность льдины покрыта, повидимому, толстым слоем снега, а в середине - несколько ропаков и снежные заструги.

–  Ну, что же, - говорю, - это, повидимому, лучшая из всех, что мы видели.

Подходит Отто Юльевич. Водопьянов показывает ему льдину. Они переговариваются. Шмидт утвердительно кивает головой.

–  Давайте садиться, - говорит Водопьянов.

Мы проходим над льдиной бреющим полетом. Я готовлю дымовую ракету. Лежа на полу в кабине, через [84] нижний люк внимательно рассматриваю поверхность нашего «аэродрома». Заструги невелики и среди нескольких ропаков в середине льдины машина может сесть.

–  Хорошо, - говорю Водопьянову.

Он делает мне знак. Проходим еще раз бреющим полетом. Открываю передний большой люк, чтобы в него выбросить дымовую ракету.

Едва поровнялись с кромкой нашей льдины, я чиркнул запал ракеты и быстро бросил ее вниз. Она упала около самых торосов. Поднялось облако черного дыма. Ракета горела полторы минуты, облегчая заход на посадку точно против ветра.

Все было готово. Всех людей переместили в средний и задний отсеки. Я занял место у стабилизатора. Машина шла к земле.

–  Давай!
– кричит Водопьянов.

Делаю несколько оборотов штурвала стабилизатора. Самолет подходит к льдине. Проходит низко над торосами и мягко касается снега. Затем бежит по нему, подпрыгивая на неровностях, вздрагивает, замедляет бег и, наконец, останавливается.

Несколько секунд в корабле была тишина. Все будто чего-то ждали. Казалось, вот-вот льдина не выдержит тяжести, расколется, лопнет, и наш только что взобравшийся на нее громадный самолет пойдет ко дну. Но машина стояла спокойно, как ни в чем не бывало.

Никто не в силах был первым прервать это удивительное молчание. Неожиданно, в какое-то мгновение, оно сменилось бурным взрывом радости. А потом уже вообще трудно было понять, что творилось. Мы были уже на льду. Неописуемое ликование, общие объятия, поцелуи и громкое «ура» в честь нашей Родины, в честь Коммунистической партии, вдохновляющей советских людей на все победы.

15. Диспут о страхе

–  А кто из вас знает, что такое страх, товарищи?
– спросил как-то один из участников нашей экспедиции и этим вопросом положил начало необычайному диспуту, воспоминание о котором надолго осталось в моей памяти. [85]