Чтение онлайн

— Мне передали, что вы хотели меня видеть и только мне скажете свои требования, — начал мудир.

— Да, вы тут самый главный, поэтому я хочу говорить только с вами, — ответил я, с трудом раскрывая покрытые корками губы и ворочая растрескавшимся языком.

— Я вас слушаю.

Я в двух словах обрисовал свою ситуацию, объяснил, что считаю себя невиновным, что сижу уже полгода, а не вижу положительной динамики. В конце добавил, что требований у меня всего три. Первое, хочу немедленно попасть к следователю на допрос. Второе, желаю знать результаты вскрытия Натальи и точный посмертный диагноз. И третье, почему я пол года не получаю писем.

— И это все? — уточнил мудир.

— Все! А вы считаете этого мало? Тогда посодействуйте моему освобождению.

— Ну, думаю, первые три вопроса мы решим, а с четвертым не помогу. Я вас охраняю, а не занимаюсь следствием. Обещаю помочь только тем, что входит в мою компетенцию. А вы прекращайте голодовку, а то можете помереть.

— Уж лучше умереть стоя, чем жить на коленях! — как мог перевел известную нашу поговорку.

— Хорошо, я прямо сейчас займусь вашим делом и дам сегодня же ответ.

После мудир пригласил доктора, который стоял в коридоре, и начал с ним оживленно говорить. Я не понимаю по-арабски, когда говорят быстро, так что разговор их «прошел» мимо меня. Мудир ушел, доктор поменял флакон капельницы.

— Да, создал ты всем нам большие проблемы. Даже сам директор вон из-за тебя приехал и пошел звонить следователю и в столицу насчет писем.

— Так не надо было меня сажать и полгода держать в неведении, и проблем бы никаких не было! А что насчет протокола вскрытия?

— Я же сказал, что узнаю и все тебе скажу. Я звонил другу, он уже 3 января будет в Тунисе. Да, Иван (так я назвался), я поговорил с директором, и он разрешил перевести тебя в хорошую камеру.

— Это еще зачем, мне и в своей неплохо!

— Ты не понял, это правда хорошая камера, там нормальные люди сидят, а не быдло, которое тебя сейчас окружает.

— Да не надо! — заупрямился я.

Мысли от том, что снова придется утверждаться в новой камере, опять доказывать кулаками, что ты нормальный парень, а не чмо какое небритое, мне были не по душе. В своей «пятерке» я уже как-то освоился, утвердился, занял свою «нишу», a в новом «бите» (бит — камера) все заново проходить, увольте! Лучше в бит хамса (камера пять) досижу.

— Ну, не понравится, назад в свою камеру вернешься! — словно читая мои мысли, сказал Ибрагим. — Только учти, там тебе лучше будет, я тебе как коллега коллеге говорю.

— Ну, не знаю, — замялся я. — Давай посмотрим, но если что, я смогу назад вернуться?

— Сможешь! — улыбнулся доктор. — Только вряд ли захочешь.

— Хорошо, но пока мои вопросы не решите, с места не тронусь!

— Ну, один вопрос сказал, что решу, сегодня у нас 29 декабря, через 5–6 дней ты будешь знать содержание протокола вскрытия. А мудир сейчас оставшиеся два решит.

Директор пришел минут через сорок.

— Я дозвонился к следователю, и он согласен встретиться с вами после Нового года.

— Когда конкретно?

— Сейчас он закажет переводчика, как предоставят, так сразу и вызовет.

— Но у них же Рияд переводчик, он при задержании переводил.

— Рияд у них не работает, он был от турфирмы, и за бесплатно он сейчас переводить не собирается. Пришлют из столицы полицейского переводчика. Обещал, что в течение 10 дней вызовут.

— Хорошо, а с письмами что?

— С письмами тоже обещали в ближайшее время разобраться. Насчет такрира (протокол вскрытия) доктор поможет. Ну, доволен?

— Ну не знаю, это пока одни обещания.

— Послушай, я директор тюрьмы, лично беру все под свой контроль. В ближайшие 10–12 дней все разрешится, а не будешь есть — помрешь к этому времени. Ну что, согласен прекратить голодовку?

— Согласен, только если вы меня обманете, я по новой начну! Вы видели, на что я способен!

— Хорошо, договорились!

— Да, а у меня еще одна просьба, я знаю, что с января начинают новый набор в школу приглашать, меня можно определить.

— Да без проблем! — заверил мудир. — С третьего января начало занятий, тебя отведут.

Самочувствие было отвратное, тело не подчинялось, болели почки, печень, «стреляло» в области сердца, кружилась голова, язык и губы были покрыты кровавыми корками, отдававшие жуткой болью при движении, шатались зубы, кровоточили десны, но хуже всего, что все время хотелось ЖРАТЬ и ПИТЬ.

Ну, можно сказать, я добился того, чего хотел. Показал этим арабам свой характер и заставил их выполнить свои требования, пускай пока и на словах. Надуют — по новой начну голодовку, хотя на самом деле это очень непросто столько дней не есть и не пить в таком климате. Пускай они и делали капельницы, но это, что мертвому припарка. Хотя кто знает, если б не они, может, уже и загнулся. Ладно, подождем — увидим.

— Иван, с этого дня сидеть будешь в бит сааба (камера семь), я уже распорядился твои вещи из «пятерки» перенесли в «семерку». Сейчас докапаем, и тебя туда переправим, кровать для тебя уже готова.

— Я понял, спасибо! Только мы договорились, что если мне не понравится, назад возвращаюсь!

— Безусловно! Сейчас старайся много не пить и не есть, чтоб плохо не стало. Ты же девять дней голодал.

— Ибрагим, знаю, я же доктор! Не переживай!

Заканчивался последний флакон, предназначенный для меня, как в кабинет кто-то постучал, и я услышал знакомое шипение. Это пришел Титти, он собрал и отнес мои вещи в камеру семь и пришел проститься со мной.

— Иван, этот негр хочет сам тебя отнести в новую камеру, ты не возражаешь?

— Нет, это Титти, он мой друг.

Черный гигант с легкостью, словно ребенка, взял меня на руки и понес в бит сааба. Всю дорогу, пока нес, он что-то шипел. Я плохо разобрал, но, кажется, он говорил, что там мне будет лучше, чем в «пятерке», а если кто и будет меня обижать, то он тому голову оторвет вот этими вот руками.

Я не успел ему ответить, как он донес до пункта назначения. Ничего толком не успел рассмотреть, как очутился на втором ярусе кровати, заправленной чистой простыней. Титти аккуратно уложил, накрыл теплым одеялом, обнял меня и пошел к выходу, возле самой двери обернулся и прошипел: «Илелека, хойе! (До встречи, брат)!» На глазах негра блестели слезы.

— Илелека, Титти! Барши шокран! (До встречи, Титти! Большое спасибо!)

Титти не забывал меня и потом часто заходил в гости, до самого своего освобождения в мае 2009 года. Но это было потом, а пока начинался новый виток моей жизни в качестве заключенного тунисской тюрьмы.

После ухода Титти я огляделся, камера, куда он меня доставил, оказалось небольшой, восемь на четыре метра. Вдоль стен стояло девять двухъярусных кроватей, они были расставлены так, что по центру образовался проход длиной шесть и шириной полтора метра. Над дверью висел телевизор и смотрел голубым экраном прямо на меня, рядом висели часы. По периметру располагались бетонные козырьки специальных полок и зарешеченные окна без стекла. На полу, я не верил своим глазам, стояли настоящие пластиковые столики и стулья.