Чтение онлайн

Впрочем, следующий пропагандистский трюк Геббельса наверняка должен был охладить пыл многих энтузиастов. Нацисты провели показательное сожжение книг в тридцати с лишним университетских городах. В связи с такой акцией можно было вспомнить слова Гейне «там, где жгут книги, будут сжигать людей».

Шестнадцатилетняя Димфна Лодевикс на год приехала в Мюнхен из Австралии, чтобы поучиться в одной из немецких средних школ. Она очень быстро привыкла в начале и в конце каждого урока приветствовать поднятой рукой портрет фюрера, а также писать сочинения на темы в духе «как немецкая девушка может служить своему народу». 10 мая вместе с матерью девочка стояла в толпе жителей, наблюдая «прекрасную факельную процессию красиво одетых студентов, которые шли по залитым светом улицам города». Выйдя на Королевскую площадь, участники процессии зажгли огромный костер. Вокруг этого костра лежали тысячи книг, которые нацисты сочли дегенеративными или «антинемецкими». Пожалуй, девочка была еще слишком молода, чтобы понять, что происходит, поэтому «горящие факелы, охваченные огнем книги, отблески пламени и одежда студентов» показались ей «восхитительными» [281] .

Поразительно, но ученый Конвелл-Эванс (имевший докторскую степень Оксфордского университета) также спокойно наблюдал подобное варварство. «Было любопытно увидеть, как жгут книги в [Кенигсбергском] университете», – писал он, словно рассказывал о футбольном матче. Профессор отмечал, что сожжение книг – это традиция, начатая Лютером, которая имеет «скорее символический, чем всеобъемлющий характер» [282] . Конвелл-Эванс пытался предать этому шокирующему инциденту некое подобие респектабельности, что делали многие иностранные сторонники Гитлера в последующие годы.

Сожжение книг в Берлине прошло с большим размахом. На площади между университетом и оперным театром собралось 40 тысяч человек. Факельная процессия студентов протянулась на 7,5 километра. Вместе с процессией следовали грузовики и автомашины, на которых перевозили «проклятые» книги. Вот как корреспондент американской газеты «New York Times» Фредерик Бирчалл описывал это событие: «Присутствовали все студенческие корпорации: зеленые, красные, фиолетовые и синие фуражки, представители клубов дуэлянтов в роскошных шерстяных беретах, белых рейтузах, синих куртках и в сапогах со шпорами. Они несут знамена, поют нацистские и студенческие песни. К полуночи они подходят к большой площади. На гранитном тротуаре, покрытом толстым слоем песка, возвели огромный похоронный костер из сложенных под углом поленьев площадью около двенадцати футов и пять футов высотой».

Сожжение книг в Берлине наблюдали леди Рамболд с Констанцией, которых в целях безопасности сопровождали несколько молодых и сильных дипломатов. Констанция описывала, как, проходя мимо кострища, студенты бросали в него свои факелы. Вскоре костер загорелся, и языки пламени поднялись высоко в воздух. Леди Рамболд сочла, что студенты совсем сошли с ума. Жена британского посла задавалась вопросом, почему немцы, раз уж они с таким энтузиазмом взялись за уничтожение еврейской литературы, не сожгли и Библию, что «было бы вполне логичным» [283] . Дамы прослушали выступление одетого в нацистскую форму руководителя студенческого союза, который призвал студентов хранить чистоту немецкой литературы. По мере сжигания книг оглашали имена их авторов: Зигмунд Фрейд – «за фальсификацию нашей истории и унижение ее героев», Эрих Мария Ремарк (написавший «На западном фронте без перемен») – «за профанацию немецкого языка и высших патриотических идеалов». Список неугодных нацистам писателей, казалось, был бесконечным. Кроме книг, написанных авторами-евреями, в костер летели произведения Томаса Манна, лауреата Нобелевской премии по литературе 1929 г., Хеллен Келлер и Джека Лондона. С особым рвением в огонь бросали брошюры и книги, изъятые из Института сексуальных наук доктора Магнуса Хиршфельда. В полночь на трибуну поднялся Геббельс и объявил, что «интеллектуализм мертв… немецкая душа снова может самовыражаться».

Костры из книг горели по всей стране. Корреспондент Бирчалл так закончил свою статью: «С дымом в небо уходят не только энтузиазм и предрассудки студентов. В эту ночь сожгли старый немецкий либерализм или то, что от него осталось» [284] . Гитлер находился у власти ровно сто дней.

К лету 1933 г. разногласия по поводу того, как относиться к нацистской революции, только усилились. Иностранцы с уже сложившимися политическими взглядами находили в германской действительности достаточно подтверждений правильности собственных воззрений. Туристы, которые не относили себя ни к правым, ни к левым, возвращались на родину без какого-либо четкого понимания ситуации. Чем объясняется реализация социалистических принципов – идеализмом или диктатурой? Добровольные трудовые лагеря – это филантропия или за их фасадом скрывается что-то более зловещее? Как воспринимать бесконечные парады, свастики и массу людей в униформе – как проявление национальной гордости или предвестие будущей агрессии?

Даже разбирающиеся в политике люди терялись в догадках. Иностранцы старались игнорировать слухи о том, что людей забирают из домов посреди ночи, пытают и запугивают. Они старались сосредоточиться на позитивных сторонах национал-социализма, надеясь, что негативные аспекты исчезнут сами по себе. Правда, игнорировать преследования евреев было не так-то просто. Но не будем забывать, что многие посещавшие Германию иностранцы сами были в той или иной степени антисемитами. Таким людям казалось, что горе кучки евреев – это небольшая плата за воссоздание великой нации, способной остановить коммунистическую угрозу.

Французский журналист крайне левых политических взглядов Даниэль Герен имел совершенно четкое представление о нацистской Германии. В мае он отправился на велосипеде из Кельна в Лейпциг через Гамбург и Берлин. Всего годом ранее, когда еще существовала Веймарская республика, Герен во время длительной пешеходной экскурсии по стране побывал во многих уголках Германии. Журналист был в состоянии оценить изменения, произошедшие после прихода Гитлера к власти. И эти изменения были колоссальными:

«Район, где когда-то обитали социалисты, напоминал разрушенный землетрясением город. Совсем недавно здесь была штаб-квартира партии, там – редакция газеты, в одном доме – профсоюз, а в другом – книжный для рабочих. Сейчас на всех зданиях огромные флаги со свастиками. А вот «красная» улица, здесь люди знали, как бороться. Сейчас по ней ходят молчаливые мужчины с грустным и озабоченным взглядом, а дети насилуют ваши барабанные перепонки криком «Хайль Гитлер»!» [285]

Всего год назад молодежный хостел в Эссене был забит мирными туристами. Сейчас же в нем находились только молодые нацисты в сапогах, ремнях и галстуках Гитлерюгенда, которые «как черное пятно» выделялись на фоне коричневой рубашки. Во время своего прошлого посещения хостела Герен слушал богемские песни под нежный аккомпанемент гитары. Теперь в душной комнате, пропахшей потом и кожей, распевали «Штурмовики на марше» и «Стяг Гитлера зовет нас к победе». Герен писал: «Когда поешь хором, не чувствуешь голода, не хочешь искать ответы на вопросы «как» и «почему». Ты и так прав, ведь с тобой песню горланит еще пятьдесят человек». Когда Герен пытался спорить с членами Гитлерюгенда, ответ у них был один: «Послушай, а кто спас планету от большевизма?» [286]

Этот аргумент нацисты повторяли до бесконечности, и на многих иностранцев он действовал, в особенности на подполковника и члена британского парламента Томаса Мура, который два года служил в России сразу после революции. Мур неоднократно приезжал в Германию в 1930-х гг. и после своей первой личной встречи с Гитлером в сентябре 1933 г. писал: «Насколько я могу судить по моему личному опыту общения с герром Гитлером, справедливость и мир – краеугольные камни его политики» [287]

Конец ознакомительного фрагмента.