Чтение онлайн

–  Ну вот что: мне все эти ваши байки надоели. Прошу иметь в виду, что перед вами военюрист второго ранга (вторую шпалу я получил дней за пять до того), начальник следственного отдела прокуратуры армии. И то, что требую приказ. Потрудитесь изготовить на кальке точную копию вашей, как вы выражаетесь, стрельбищной карты. А вы, начальник штаба, ее заверите подписью и поставите печать. Помните о том, что дело может дойти до командующего фронтом. И не исключено, что кого-нибудь из вас я арестую. Я ясно выражаюсь? Даю вам на это полчаса. И подготовьте мне машину. Все!

От еды отказался. На этот раз их проняло. Через час голодный и злой мчался я в первый эшелон штаба армии к начальнику артиллерии генералу Рабиновичу (первому в мире генералу Рабиновичу, как он сам изволил пошучивать).

Генерал и офицеры его штаба наклонились над привезенными мною картами и тихо совещались. Какие-то сведения были и у них самих, но я не вникал, ибо считал, что экспертиза должна состояться при мне, но без моего участия. Наконец они к чему-то пришли.

–  Что вам сказать, прокурор? Подлость, конечно, но судить нельзя. У них и раций достаточно, могли бы послать человека в батальон для коррекции, и кое-что еще. Но этого требуют от нас, простых артиллеристов. И мы знаем, а потому, да и не только потому - стреляем так, чтобы не задеть наступающей цепи. Но с них взятки гладки. Мой вам совет: не связывайтесь. Потому они так себя и держат.

Тем и кончилось. Приезжал полковник из штаба фронта. Тщательно сверил карты, лестно отозвался о моей работе...

Хорошо помню, что, вычеркивая мою фамилию, командарм утрачивал что-то от своей всегдашней безапелляционности.

–  Товарищ командующий, - обратился я, - может быть, Вы разрешите отправить раненого командира пулеметной роты в тыл? Дела его... не лучшим образом.

–  Отправляйте хоть сегодня.

–  Разрешите идти?

–  Минуту. И взяв карандаш, надписал над зачеркнутым: "Медаль за боевые заслуги".

При всем том награда моя не ушла от меня. Дунаев был явно раздосадован.

–  Вот что, - сказал он, - даю вам две недели отпуска. Поезжайте к себе в Чебеньки. Повидайте дочку. Отвезите ей и этого. У меня еще осталось, не беспокойтесь. А ей и шоколад, и сливочное масло, и печенье будут, небось, в диковинку. Так что собирайтесь.

Господи, да ведь это дороже всякой другой милости. Как раз в эти дни получил я письмо из дому - августовское. Вот несколько цитат из него:

"Вчера Галка проснулась ночью и говорит: "Мама, мне снилось, что папа приехал и стоит такой странный в военном, вот около той скамейки" - значит, и она своим детским умом думает об отце своем".

"Ты спрашиваешь о наших материальных делах. Нам достаточно того, что мы имеем... Хотела еще в Араси продать свое шерстяное платье, но никому не понадобилось. Пришлось продать твой коричневый костюм, пережить момент примеривания его, твоей вещи, чужим, противным дядькой..."

"Галочка наплавалась, наплескалась в речке, а потом стала варить в жестяночке "какао" для своего Мишки (куклы - все растрепаны) и приговаривает: "противный ребенок, только и знает, что ходит по гостям, да выпрашивает себе хлебушка, а маме своей никогда не даст даже попробовать. Вот теперь дам ему какао без сахара, да хлебушка с маслицем (камень с песком), и пусть молчит. А то я целый день играю и не ем, ведь если кушать, так ведь и его кормить надо".

Я и сейчас читаю это не без сантиментов, а как тогда? Гале еще не было пяти...

Весть о привалившем мне счастье разнеслась мигом, и мне не то что свои, но и трибунальские притащили все, что было. Да и военторг расщедрился "в пределах допустимого".

На этом остановлюсь, ибо согласен с автором "Очерков Элии" Ч. Лэмом, что вполне допустимо выставлять напоказ и свое превосходство и свое богатство, ибо выставленные напоказ познания могут пригодиться, а богатство - парки, дворцы - доставить кратковременное наслаждение. "Но выставленное напоказ семейное счастье, не имея названных преимуществ, наносит людям... смертельные обиды".

Счастье! Что от него в этом письме? Кроме горького сознания, что тебя любят и ждут.

30

Штаб армии. Каким он мне видится сейчас, спустя 45 лет? Первый эшелон: командующий и его штаб. Мозг армии. Второй эшелон: тылы, прокуратура и военный трибунал, политотдел, включая близкий мне по душевному настрою "отдел по разложению войск противника" (в просторечье "разложенцы"), числящий в своем составе лучшую часть политработников армейского аппарата, армейская газета, военторг...

Между двумя эшелонами - километров пять - семь. В зависимости от расстояния между деревнями, удобными для размещения. Столовых, если не ошибаюсь, пять: Военного совета, "генеральская", полковничья (включая и тех офицеров, которые занимают "полковничьи должности", куда отнесены и помощники прокурора армии), капитанская, солдатская. В последних, начиная от полковничьей, особенных различий, как помнится, не было. Размежевание диктовалось скорее чинопочитанием, чем различием в качестве и количестве пищи. Никто не голодал, но и не переедал.

Я как-то не задумывался над всем этим. Пока не прочитал - уже после войны, - что в немецкой армии было иначе. Гросс-адмирал Дениц имел особый обеденный стол, но ел то же самое, что и другие офицеры его штаба, включая мичманов, и в том же самом помещении. Здесь превалировал традиционный кастовый дух: офицерство! Как ни странно, мне это ближе наших порядков, ибо в основе офицерского "корпусного" сознания лежит ЧЕСТЬ.

В рассказе "Рощаковский" Л. Разгон передает со слов старого русского сановника историю поручика, которого наследник престола, будущий император Александр III, обругал под горячую руку на параде непотребным словом. Тот написал цесаревичу: стреляться с наследником престола не могу, но извинения требую. Жду его завтра же до 12 дня. Не получу - застрелюсь. Так оно и случилось. Хоронила самоубийцу (!) вся гвардия, а следом за гробом, через всю столицу шел по приказу отца цесаревич Александр. Так-то.

В том же ключе рассказ из шкатулки майора-артиллериста. "Случилось в знакомом мне гвардейском полку неслыханное: ротный офицер проиграл в карты месячное солдатское жалованье (да и все свои деньги, конечно). А занять никто не дает, отстраняются. Дошло до командира полка. Срам на всю действующую армию. Дело было в 1916-м. А надо вам сказать, что полковник был и знатного рода, и знатного роста. Метра два. И силища бычья. Вызывает: "Что предпочитаете, господин поручик: раз в морду или под суд?" Тот не колеблясь: "Раз в морду, Ваша светлость". Недели две отлеживался. А деньги вынул из кармана полковник - и все шито-крыто. Я и сам об этом рассказываю впервые".

И по мере того как я выговариваюсь, всплывает в памяти "нижеследующее".

Под вечер осеннего дня член Военного совета вызывает меня через вестового к себе. Седлаю Гальку, вооружаюсь, ехать лесом, фронт рядом, немецкая разведка заметно активизировалась.

Приезжаю. Привязываю лошадь к коновязи, вхожу в переднюю. Жду. Выходит генерал. В шерстяном свитере и в тапочках. Приглашает садиться.

–  Ты вот что. У меня, понимаешь, в Ленинграде из квартиры фетровые бурки сперли. Для охоты держал. Редкость как хороши. Надо найти.