Чтение онлайн

Расстреляв все обоймы, за исключением одной, составлявшей неприкосновенный запас, я толкнул Василенко, показав, что обстрел окончен. Набрав высоту около 600 метров, мы сделали еще несколько кругов над этим районом. Конница белых была сильно рассеяна по степи. По нашим подсчетам, конников противника было 600-700.

Для усиления советского конного отряда, прикрывавшего Енотаевск, были мобилизованы местные коммунисты и комсомольцы. Нашим летчикам в предстоящем бою отводилась значительная роль. Мы должны были нанести по белым удар с воздуха, после чего отряд красной конницы атакует противника. К сожалению, погода неожиданно испортилась, пошел снег, и мы были прикованы к земле. Наши конные разъезды, высланные в направлении Заустана, в некоторых местах натыкались на конные разъезды белых, но подробных сведений о противнике добыть не могли. Наконец нам удалось вылететь на разведку, хотя погода по-прежнему не благоприятствовала: была низкая облачность и очень плохая видимость. Все же мы обнаружили сосредоточение конницы белых в Заустане. И на этот раз мы бомбили ее, но только уже с двух самолетов. На следующий день повторилось примерно то же. Мы опять нанесли удар по коннице белых, находившейся в Заустане, и рассеяли ее по степи.

В последующие два дня плохая погода заставила нас сидеть на аэродроме. Когда же Василенко и я опять появились над Заустаном, конницы белых там не оказалось. Мы направились далее и заметили кавалерийские части, двигающиеся от Суркульты на запад.

Белые уходили, отказавшись, по-видимому, от попытки набега на Енотаевск. И на этот раз мы, не торопясь, стараясь возможно точнее прицеливаться, сбросили на них бомбы.

Погода испортилась надолго, и мы в течение значительного времени бездействовали, сидя на аэродроме в Ивановке.

* * *

Наступил декабрь, установилась морозная, малоснежная зима. Наконец мы получили долгожданное приказание возвратиться в отряд в Батаевку. И выполнили его в тот же день.

За время нашего отсутствия из отряда уехал в школу летчиков в город Егорьевск комиссар Шкуро. Он давно и настойчиво добивался направления на учебу. В отряде был уже другой комиссар - Антон Петрович Снегов. Среднего роста, худощавый и бледный, Снегов, казалось, не мог похвастаться богатырским здоровьем. Но в отряде чувствовалась его крепкая рука. Он был напористым, требовательным.

Едва я успел прилететь в Батаевку, как Кравцов приказал установить на самолете "Фарман-30" бомбардировочный прицел. С устройством этого очень примитивного прицела я познакомился в школе летчиков-наблюдателей.

Весь прицел состоял из ряда гвоздиков, вбитых вдоль борта гондолы. По этим гвоздикам, учитывая время падения бомбы данного типа, в зависимости от высоты и скорости полета самолета, и определялся угол прицеливания.

Время падения бомб брали из "Таблиц бомбометания".

На следующий день рано утром я уже был на аэродроме и в присутствии Лапсы и Кузьмина взялся за устройство прицела. Тут же ознакомил их с "Таблицами бомбометания", которые я привез из школы.

К сожалению, такой прицел можно было установить только на самолете "Фарман-30", на котором гондола находилась впереди крыльев. Для "Сопвичей" этот прицел был не пригоден. Мне потом пришлось несколько раз бомбить с "Фармана-30", пользуясь прицелом; результаты были лучше, чем при прежней бомбежке на глазок.

* * *

В отряд поступило приказание выслать "Сопвич" на посадочную площадку у села Старицкое, расположенного в двадцати километрах от Черного Яра. С этого места мы должны были вести разведку для наших наступающих войск. Вскоре Василенко, я и Федоров уже были в Старицком. Расположились мы в одном из домиков на окраине села, поближе к самолету.

Вернувшись с аэродрома после разведывательного полета, мы с Василенко у входа в свою комнату встретились с удивительно красивой девушкой. Она была одета очень просто, по-крестьянски. Красота девушки и очень печальное выражение лица произвели на нас такое впечатление, что мы растерялись.

Войдя в комнату, мы оба долго молчали. "Кто эта девушка? Как она красива! Почему так грустна?" - один за другим возникали вопросы.

–  Кто она? - спросил я наконец Василенко.

–  Не знаю, - почти шепотом ответил он. Вероятно, девушка была дочерью хозяина нашего дома. За ужином мы сидели все вместе. Ели молча. Василенко пробовал раз - другой пошутить, но его шутки успеха не имели, и он быстро замолчал. Только время от времени исподлобья поглядывал на красавицу.

После ужина тоже не удалось завязать разговор ни с хозяином дома, ни тем более с его дочерью. На другой день рано утром мы были уже на аэродроме.

Шли дни, но мы так ничего и не узнали. Девушка обычно бесшумно появлялась в доме и так же бесшумно исчезала. Мы ни разу даже не слышали ее голоса.

Но вот как-то вечером я пришел домой один. Василенко задержался на аэродроме. В доме был лишь хозяин. Я не выдержал и спросил его о дочери. Хозяин словно ждал этого вопроса. Вопреки моим ожиданиям, он охотно стал рассказывать.

Девушку зовут Татьяной. Она его дочь, счастье и радость для отца и матери. Жили они дружно, и, казалось, ничто им не угрожает. Немало парией влюблялось в Татьяну, но она еще не выбрала своего суженого.

В один из августовских дней их село захватила конница белых. Поздно вечером в дом ввалилась ватага казаков, с ними был офицер. Пришедшие заявили, что останутся ночевать.

Как ни старалась Таня избежать опасных гостей, все же офицер ее заметил.

Казаки сели ужинать, и офицер потребовал, чтобы Таня вышла к столу. Весь вечер он не спускал с нее глаз.

Перед тем как лечь всем спать, офицер и казаки вышли из дома, и некоторое время их не было. Думали, что "гости" ушли совсем, но они вернулись. Офицер приказал родителям девушки немедленно одеться и следовать с ним на допрос по обвинению в связях с большевиками.

–  Под конвоем офицера и казаков мы, я и жена, направились темной ночью в один из домов, на другой конец села, - продолжал хозяин дома. - Нас ввели в комнату, там за столом сидел офицер. Он был пьян. Офицер, который привел нас, пошептался с ним и вышел из комнаты. Долго допрашивал нас пьяный белогвардеец, требуя сведений о том, кто из жителей села большевики и где они прячутся. Потом пришел офицер, арестовавший нас. Допрос продолжался до рассвета. Наконец нас отпустили. Мы поспешили к себе. Двери нашего дома оказались не запертыми. Встревоженные и испуганные, я и жена бросились в дом. В первой комнате никого не было. Во второй, где должна была спать Таня, мы увидели ужасную картину. На полу лежала обезумевшая, растерзанная наша дочь. Долго рыдала Татьяна, а мы сидели с женой около ее постели, измученные и убитые горем. Офицер и казаки к нам больше не заходили, а под вечер белая конница ушла из села. Таня рассказала матери, что ее изнасиловал офицер. Ни сопротивление, ни слезы не помогли.

Еще долго после этой ночи я и жена не оставляли Таню без присмотра ни на одну минуту. Но это было еще не все. Оказалось, что Таня забеременела. Теперь она должна будет родить ребенка от ненавистного ей человека...

Хозяин замолчал, подавленный горем.

Я сидел неподвижно, потрясенный всем услышанным.

В тот же вечер я передал наш разговор Василенко. Он был вне себя. Было очевидно, что им владело не одно только чувство жалости к девушке...

Спустя несколько дней после того, как нам стала известна страшная история Тани, я как-то раньше обычного вернулся домой. В нашей комнате я увидел сидевших у стола Василенко и Таню, они о чем-то тихо беседовали.