Чтение онлайн

– - Юрий Павлович! Приехали? Вот спасибо, вот большое спасибо.

Я выскакиваю из автомобиля и с изумлением узнаю свою вокзальную знакомую

– - Елена... простите, как вас по батюшке величать?

– - Никак, совсем никак, и Елена чересчур. Зовите Леля. Фу, какой вы застенчивый, отпускайте скорее машину, я совсем продрогла.

В вестибюле она сбрасывает манто и оказывается в открытом бальном платье. Ключицы ее торчат, как два крыла, на скулах горят огромные багровые пятна.

– - Куда вы собираетесь, Леля?

– - Никуда, -- удивляется она.

– - Позвольте, это платье...

– - Юрий Павлович, будет вам притворяться, неужто не понимаете, что для вас я принарядилась. Или вы... (голос ее падает, и в нем появляются и злость и испуг) считаете, что перед смертью можно бы и без декольте?

– - Что вы, что вы!

Я совершенно сбит с толка: ее лихорадочный вид, роковые пятна и... бальное платье, обилие вина на столе.

– - Юрий Павлович, -- подходит она ко мне совсем близко.
– - Можно вас поцеловать, вы не боитесь заразиться чахоткой?

Я лепечу что-то окончательно бездарное. Она садится мне на колени, долго смотрит мне в глаза, охватывает руками мою шею и целует меня в губы. Потом вскакивает, отбегает к окну и я слышу всхлипывание. Никогда я не думал, что и во сне можно попадать в такие положения.

– - Не успокаивайте меня, не смейте, слышите, я вас не для того позвала. Молчите, молчите...

Я молчу. Под предлогом, что забыл портсигар, выхожу в коридор. Направляюсь в кабинет дежурного врача санатории и прошу сообщить мне совершенно откровенно состояние здоровья моей "кузины". Врач заглядывает в какую-то книгу, собирается с мыслями и смущенно сообщает, что особенных надежд нет, что и вино, и нерегулярный образ жизни разрешены "кузине" единственно в виду неизбежности фатального исхода.

– - Как долго она может еще прожить?

– - О, это трудно определить с точностью: от двух недель до двух месяцев.

– - Не больше?

– - Едва ли. Дело в том, что развязка ускоряется тяжким психическим состоянием пациентки. Навязчивые мысли, непонятные нам желания...

Я снова в ее комнате.

– - Ходили справиться?
– - презрительно смеется "кузина".

– - О нет, за папиросами.

– - Врете, вы еще давеча от волнения вынимали и вертели портсигар. Стыдно врать умирающей.

Молчание -- длинное, красноречивое, болезненное.

– - Слушайте, -- начинает она уже другим голосом, желающим казаться спокойным, лихорадочно-сильным, -- я сейчас буду с вами говорить о том, о чем я с самыми лучшими друзьями не смогла бы говорить. Только потому, что вы чужой, что мы оба безразличны друг другу. Мне время тлеть, тебе цвести. Умирающий ничего не стыдится в исповеди. Ну а для моей исповеди священник не подходит. Другое требуется утешение. Не раскрывайте ваших голубых глаз, а то я сконфужусь и собьюсь. И не трогайте пока моей руки. Мне эти почтительные поцелуи радости не дают. Руку покойникам целуют. Коротко буду с вами говорить. Насчет того, сколько мне еще недель канючить, вам уже видно сообщили. Так вот подумайте, легко или нет умирать, не изведав жизни?

Молчать больше нельзя, я пытаюсь изыскивать аргументы, но она неумолима.

– - Оставьте эти разговоры... в пользу бедных. Говорите прямо, поможете вы мне или нет?

– - О да, конечно, все, что смогу.

– - Я думаю, что сможете (на ее губах ироническая улыбка). Вы должны мне дать возможность в последний месяц жизни узнать любовь!

– - То есть?
– - лепечу я... Ох, проснуться бы!

– - Причем тут "то есть"? Мужчина вы или манекен? Нравитесь вы мне, я тоже не обезьяна. В кофейни с интерлакенскими девчонками ходите? Глядите на меня, как на проститутку, к тому же бесплатную. Ну, раз, два, три. Или да, или убирайтесь. Только имейте в виду, в случае вашего отказа я на улицу пойду. Или нет, вы же "гуманист", этим вас не возьмешь. Я застрелюсь сейчас же, здесь же, при вас. Да перестаньте же молчать!

Окончив тираду, она бледнеет, задыхается, опускается без сил на софу, но глаза ее горят такой злостью, таким приказом, что при всем желании ее успокоить я не нахожу слов. Я снова беру ее за руку и почтительно целую. Она вскакивает в бешенстве, срывает с себя платье, рубашку, распускает волосы и кричит:

– - Да посмотрите на меня. Разве я плохо сложена? Потрогайте, какая у меня гладкая кожа.

Машинально я дотрагиваюсь пальцами до ее голого плеча.

– - Да-да, действительно у вас мягкая кожа.

– - Мягкая, мягкая, -- истерически хохочет она, -- ну, целуйте же меня, ну будьте же мужчиной.

Решительно необходимо или проснуться, или будь, что будет. Не могу ж я в самом деле с трупом. Я поворачиваюсь и направляюсь к двери.

– - Я сейчас застрелюсь, -- кричит она вслед.

Тут я не выдерживаю. От радости возкальных минут не осталось и следа. Я топаю ногами, задыхаюсь, ору:

– - Делайте, что хотите. Мне противно, гадко, вы -- скверная девчонка. Вы злая большая паучиха. К черту, к черту...

...Я лечу в провалы, какие-то молоты стучат по моей голове, мне растягивают ноги. Длинным гвоздем расковыряли мне грудь -- и уже гвоздь этот вбивается мне в сердце. Не мучьте меня, за что вы меня терзаете! А потом... вспыхивают десятки люстр, и в огромном зале на столе, заставленном цветами, лежит худенькая стройная девочка. На ее губах презрительная усмешка, нос уже заострился, а глаза раскрыты в гневном укоре. Я подхожу ближе, я приглядываюсь. Почему однако она совершенно раздета? И что это? Под левой грудью маленькая черная ранка. Я, я убил ее... И люстры с грохотом рушатся... и какие-то вилы пронзают мне спину...

Я открываю глаза. На стене играют зайчики, где-то близко-близко, чуть ли не в нашем переулке тявкает пулемет, а за стеной испуганные жильцы с шумом упаковывают корзину.

Довольно снов! Надо бежать, надо жить, надо спасаться от этой выпирающей пружины дивана. Еще ночь-другая, и пружина пронзит мне спину и, пожалуй, найдет путь к самому сердцу. Это от дивана такие мысли. Надо пережить. Я одеваюсь, мигом решаю бросить все вещи -- и с маленьким саквояжиком пробираюсь опустевшими уличками к гудящему вокзалу. Там забираюсь в первый попавшийся товарный вагон. Отсюда не уйду... Все равно, германцы перед отходом захотят вывезти товарные составы. Зарываюсь в грязную солому, затыкаю уши пальцами, чтоб не слышать уханья пушек, и снова засыпаю.

Юрий Павлович Быстрицкий! Самый неумолимый воинский начальник -- ваша лысая душа дает вам снова, но в последний раз -- отсрочку...

О сверкающее ртутью платье, которое развевается на поворотах крепостных сводов!..

Обрушивайся молодости молот, дребезжите черепа, как стекла! Вспыхивай, злоба, бороться, истоцтать тощие озими. Ненависть лютая деревенская, заворачивай проселками в город, жги, буянь, пропивай! Россия, ненавистная, вшивая, немытая, не жалей! Гряди, фараоний голод... И если не было и нет радостей, если нечему даже присниться, то в соломе товарного вагона, пропахшей навозом, сыростью, гнилью, крепну я в своей главнейшей мысли. Отсрочка, шестимесячная отсрочка -- не больше!