Чтение онлайн

Четыре года нот, тихие юбилеи, важность которых способны оценить лишь дактило и мальчик при ротаторе...

По-прежнему собачий холод в зале; по-прежнему в кабинете приходится топить столами, кроватями, диванами. У Карахана дрожат клетчатые ножки, он сосет трубку, соглашается с Лениным, голосует и пишет, пишет, пишет... Тем временем идет мышиная возня. Ездят взад и вперед. Красин рассказывает о Пикадилли и уверяет, что таких брюк больше не носят. Литвинов высмеивает наивность эстонского правительства, Ганецкий шлет к празднику кулек латышского масла, но отказывается вести скромный образ жизни, Копенгагенский Игнатьев опять послал семена на незастрахованном пароходе -- и груз утонул... В разборе все. Мир с Польшей. Не осталось больше никого из числа лиц, заслуживающих доверия. Молчаливого человека с трубкой посылают в Варшаву. Он приезжает, садится писать и засыпает нотами все учреждения Польского государства. Обманул поручик Масловский -- продал фальшивые документы: сто нот; задерживают высылку Савинкова: двести нот... Всех перьев воскресшей Польши не хватает, чтобы поспеть за продуктивностью советского посла.

Второго Карахана нет в целой Европе: где Бриан произносит программную речь, Карахан затягивается... максимум три затяжки...; где лорд Керзон пишет меморандум в двадцать строк, Карахан рождает вкладной листа "Times"'a...

XI

"Трехногий бог" залез в наши комнаты. Начадил, надымил, тяжким молотом застучал по головам. И от чада в какой-то тарантелле закружилась последняя московская зима.

"Мне холодно, мне страшно", -- шептал умирающий Шингарев.

Оставалось: либо в монахи, либо в спекулянты. Никому и не снилось, в какие формы отольется то, что мерещилось лишь нехорошим сном и пока что поглядывало пулеметными дулами из кремлевских амбразур.

Сергей Булгаков, Сергей Дурылин приняли священный сан; кое-кто зачастил в Иверскую, кое-кто сразу сообразил и северным путем бежал в Европу. Остальными овладел смерч спекуляций. Центр циклона придется позже -- в 1919--1920 -- на иные места: Украину, Дон, Крым; начало было заложено здесь. Если большевизм не смог дать рабочим восьмичасового рабочего дня, то остальным он показал с ослепительной убедительностью истину, брезжившую еще в годы войны. Нужно не работать, а ездить. Передвижение -- те же деньги. Если бы в Москве, Орле, Курске существовали одинаковые цены на сахар, было бы не три города, а один... В рабочем дне нет ни восьми часов, ни шести, ни трех, ни одного... Звоните по телефону, и остальное приложится... Нового не было в этом московском сознании весны 1918. И здесь большевизм остался трогательно верен отрыжкам войны, лишь усилив до размеров катаклизма намеченное пунктирами. Война дала -- "главковерха", большевизм -- "наркомпоморде"; война дала контрразведку, большевизм пришел к миллиардам расходов на рабочие руки и к миллионам доходов от производства; война породила земгусаров, всеобщее участие в спекуляции, всеобщее распространение коммерческих талантов, большевизм -- апофеоз земгусарства...

Молодые люди, привыкшие ездить по "литере А", с командировочными, суточными, подъемными и пр., не смогли оторваться от четырехлетней пленительной привычки.

Можно было сломить буржуазию -- она не была классом и не имела классового сознания, нельзя было сломить земгусарство -- к моменту октябрьского переворота оно представляло единственный выкристаллизованный класс в России. Военные трутни, альфонсы крови...

Кончились литеры, суточные, подъемные, но молодые люди по привычке натянули поддевки, по привычке сели в поезд, по привычке что-то где-то купили и привезли в Москву. Раньше они совершали подобные сделки "пополам" с общественными учреждениями, теперь всю прибыль положили в свой собственный карман.

Через три месяца после октябрьского переворота в Москве не оставалось ни одного адвоката, ни одного инженера, ни одного режиссера, ни одного музыканта... Создалась мощная корпорация бывших соратников по земгору, земсоюзу, крестам всех цветов и пр. Ездили в Гельсингфорс за валютой, в Курск за сахаром, в Тамбов за хлебом...

Один доцент-философ в течение двух недель объехал главные уезды Московской губ. и скупил по дешевке купоны "Займа Свободы"; один видный врач трижды в месяц бывал в Гельсингфорсе и в захваченном матросами "Soci'ety-H^otel" приобретал бриллианты октябрьского происхождения. Выдающийся инженер-теоретик собрал своих состоятельных знакомых и красноречивыми цифровыми данными показал, что лучшие пенки снимаются обладателями транспорта. Немедленно ему ассигновали несколько миллионов рублей на покупку грузовиков для установления правильных хлебных рейсов Москва--Тамбовская губерния. До Пасхи дело шло таким темпом, что стоимость грузовиков, бензина, шоферского труда была покрыта несколько раз. На Пасху в Тамбовской губрении вспыхнуло восстание. Инженера поймали вместе с грузовиками, заподозрили во "французском шпионаже" (!) и расстреляли.

Однако при всей радикальности расстрела советская власть отлично понимала, что борьба с вольными коммерсантами немыслима. Нужно было вернуть их "in statu nascendi". Тут-то пришла на помощь идея совнархоза, заграничных закупочных комиссий, казенного продовольственного аппарата. Испытанная армия снова стала под ружье. Красин спас советскую республику... Красин понял то, чего годом позже не смогли понять Колчак и Деникин. Они издавали свирепые законы, грозили, вешали мелких приказчиков, но так и не добрались до идеи совнархоза, до идеи легализовать спекуляцию, сделав из нее государственную службу. По этому, и только по этому пути должна двигаться всякая русская власть, мечтающая о долговечности. Ибо третья Россия -- дитя войны. Отрыжки войны -- традиции третьей России...

Полное примирение большевиков со спекулянтами, под знаком которого начинается 1922, страшнее, чем англо-русский договор, грозит большими последствиями, чем крушение Крыма.

Конечно, для чистоты коммунистической доктрины спекуляция -- моментальная смерть. Но для продолжения опыта, для сохранения власти спекуляция -- лучшая подпора. Заключается вернейшее соглашение, творится конституция, выражающая истинное соотношение сил: вам -- политика и право международного шантажа, нам -- экономика и свободная игра сил. То, что англичане называют "fair play", то, что столько лет подряд проповедовали московские славянофилы. Формула новейшей конституции -- почти аксаковская. Только там, где Аксаков говорил "религия", стоит "спекуляция", "экономика", "торговля" (в зависимости от этикета). Пафос же славянофильской мысли сохранен полностью: народу обеспечивается свободное проявление его сущности. "Особенная стать" выпускается из пожизненного заключения. Творимая ею третья Россия -- по существу дела является первой: никогда -- со дня пришествия варягов до конницы Буденного -- Россия не строилась по воле народной. Или военные поселения Аракчеева, или учредительное собрание Виктора Чернова, или цинизм азиата Победоносцева, или мечты европейца Кокошкина. Или право, непонятное и чуждое, или принуждение, оскорбительное и тягостное.

Третья Россия -- первая русская Россия...

Третья Москва -- первая русская Москва...

1918 год -- первый русский год...

Заря спекуляции -- первая русская заря...

И последняя московская метель поет неслыханную первую песнь!..

ДЖЕТТАТОРЭ

Природа жаждущих степей

Его в день гнева породила,

И зелень мертвую ветвей

И корни ядом напоила...

А. Пушкин

I

Вы чините карандаш. В этот момент он входит в комнату. Вы подымаете голову, смотрите ему в глаза и отхватываете мякоть своего большого пальца...

Метрдотель разбегается к вашему столу, по дороге спотыкается обо что-то, падает и ломает ногу. Он заказал шатобриан-о-пом. Проходит десять минут, внизу под залом раздается оглушительный взрыв. В чем дело? В тот момент, когда повар снимал шатобриан с плиты, газ взорвался и тяжко ранил повара и обоих его помощников.

Вы идете с ним по улице. Навстречу вам мчится какой-то человек без шапки, вслед бегут полисмены и кричат: "Стой!" Человек не останавливается, полисмены стреляют, и вы чувствуете острую боль в плече.

Если он сдал вам квартиру, в первую же ночь пожар истребляет все вещи и вы спасаетесь в одном белье. Он повез покатать на автомобиле ваших детей, автомобиль попадает под автобус, он дал вам контрамарки на концерт, при возвращении из театра вас ограбили. Почтальон, несущий его письма, умирает от разрыва сердца. Пароход, на борту которого имеется он, -- выходит в штиль, а к вечеру страшнейшая буря и кораблекрушение.

Не останавливайтесь с ним на тротуаре -- черепица раскроит вашу голову; не зовите его в гости -- в доме будет смерть; не посвящайте его ни в одну из ваших операций -- самое верное дело сорвется и даст убыток, потому что цветущий сад, где он поспал в гамаке, за одну ночь уничтожается градом, и город, где он венчался, посещает чума.

Он -- "джеттаторэ"; он -- тот человек, которого в Италии не пускают ни в рестораны, ни в гостиницы, ни в театры. Не надо твоих денег, не надо твоих подарков. Только уходи подальше... Если итальянец сидит за карточным столом и к нему приближается незнакомый человек, он немедленно подымает под столом два пальца -- сакраментальный жест против джеттаторэ...

Русский писатель, не веривший ни в сон, ни в чох -- решился однажды снять дом, принадлежавший джеттаторэ. Задрожала вся Италия, к писателю ходили депутаты от его друзей и умоляли покинуть гибельный дом. Он смеялся: у него было во всем и всегда счастье Поликрата. Прошло немного лет -- и на голову писателя упали такие беды, которых не знал сам Иов. Голод, нищета, смерть ворвались в его жизнь...