Чтение онлайн

В выборе вестников эвакуации джеттаторэ не минует и основной волны человеческих настроений. Оставляя в стороне характерные не только для эвакуации кокаин, карты, беспробудное пьянство, историк революционного быта отметит исключительное по интенсивности разрушение условной морали. В период решающих поражений к насекомым, приносящим тиф, прибавлялись насекомые, заражающие влеченьем к распутству. Начинались афинские ночи при участии седовласых профессоров, многосемейных политиков, невинных девушек. Готовясь к неизвестному, жуткому, неизбежному, люди всех возрастов и положений порывали с тем, что составляло будто бы железный стержень прежней баснословной жизни. Проходило два-три месяца, и, попадая в счастливые удержавшиеся страны, участники афинских ночей в сношениях с иностранцами, с людьми другой, "не нашей" эвакуации, полностью восстановляли старую мораль. Но между людьми, увидевшими лицо медузы в одну и ту же эвакуацию, создавалась или пропасть от стыда, или близость в грехе. Эвакуации ссорили братьев и роднили врагов. Люди, прошедшие короткий миг эвакуационного кошмара, сами превращались в личины. Приезжая на Запад, они привозили злосчастье, отравляли атмосферу, пугались друг друга. Завязывались какие-то новые узлы.

* * *

Я не перебрал и малейшей доли тех, кто в больничных саванах, в золотых погонах, в отточенных идеях, в диком смятеньи, оживают, чуть коснешься этого хаоса, -- оживает и сосед, оживляет соседа. Я мог бы написать отдельную книгу о русских личинах джеттаторэ. Тема совсем не плохая. Но я боюсь, что, если долго говорить об этом, в комнату без звонка и без доклада войдет лысый человек в коричневом френче, в лакированных сапогах, усядется на кресло, уставится своими влажными черными глазами и начнет ласково молчать. Ведь в Париже уже много лет не было землетрясения.

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЫПНЯК

I

Ну, кажется, капут. Солгала, видно, счастливая подкова, найденная мной в то первое баснословное лето, в городе Несвяже у здания солдатского комитета Первой армии. У меня тридцать девять и пять. И хотя мобилизованный зауряд скорчил небритую сизую физиономию и сказал, что "еще ничего нельзя решить определенно", я уже все решил. Съели и меня марсиане. Чертовски неприятно, даже как-то неудобно. Еще позавчера генерал Шкуро категорически обещал к Пасхе быть в Москве и отслужить заутреню в Успенском... Мне, видно, не попасть. Ах, марсиане, марсиане. Маленькие, беленькие, ногтем размозжишь, но прыгают, но изворотливые, но непобедимые. Да, кстати, какие бывают вши? Платяные, головные, ну а еще? Какая-то ерунда в голову прет, это от головных, надо полагать. В 1912 году, в Путейском институте на конкурсном экзамене для сочинения дали тему: "Все блохи не плохи, все маленькие, все черненькие, все прыгают". Вот и допрыгались. Спрашивается: сыпной или возвратный, хотелось бы возвратный, уж болеть, так подольше. В смысле отсрочки у воинского разница что-то около шести недель, а голова трещит одинаково и бред не меньше. На прошлой неделе умер один из членов земсоюза, свою последнюю ночь он завывал из "Сильвы" -- примелькалась, видно, уж такая "Маделон Эвакуации"... В соседней комнате плачет жена, ребятишки жмутся в страхе, приятели во френчах маршируют, а он от сиделки вырывается и орет: "Сильва, ты меня не любишь!.."

Марсиане, марсиане. Какими вас танками брать? Ах голова, голова! Черт, я, кажется, ослеп! Что это на стене, почему комната оклеена колокольчиками главного командования?.. Теперь я все понял: марсиан я нахватал в понедельник в кафе. У того толстоносого, который кричал: "Что вы мне звоните вашими колокольчиками?! Я на русском языке предупреждал вас -- керенки без дырочек, или николаевские!.." Ну, конечно, от него. Он из Харькова с эвакопунктом ехал, вот теперь весь город заразит. Будь он проклят вместе с его Мерковским кокаином в граммовой упаковке!.. Хоть бы поскорей кофейни позакрывали... В Москву вернемся, первым делом заведем немецкие порядки. Хотите в спальный вагон, пожалуйста, свидетельство о безвшивости. Сколько женских волос, сволочи, извели! Та золотоволосая в Осваге, что от ее нимба осталось? В чепчике содержателя не найдешь, не-ет. Попробуй на жалованье прожить! Это тебе не Р. С. Ф. С. Р., у нас, брат, неделимая! Колокольчики-бубенчики звенят! Где-то теперь Камионский? Тоже, небось, вшей понахватался и весь театр заражает. Маленьких больше нет. Торжественное заседание в честь годовщины добрармии... Где, спрашивается, заседание? В театре. Ага, то-то и оно. Приходите, значит, в театр, садитесь на бархатные кресла, и из каждого кресла на вас пересядут платяные марсиане. Я и дома посижу. Спасибо, дураков нет. Вот, ты скажи: "Приходите, мы вам по мешку со льдом на голову положим, настоящую камфору вспрыснем!" Это я пойму, а то дали вместо льда теплого навоза. Камфору вашу тоже знаем! Английскую перелили, пузырьки водой разбавляете! Подождите, подождите, в Москву придем, посчитаемся...

II

Опираясь на палочку, кутаясь в английский бурнусик, иду по Большой Садовой улице. Какие перемены, какие перемены! У нас теперь, кажется, один Ростов остался. За шесть недель сыпняка сдали Орел, Курск, Харьков, молчат о Киеве, Махно чуть-чуть в самый Таганрог не влез. Когда-то теперь в Москву попадем? А сколько народа перемерло! Страшно спрашивать о знакомых: или умер, или в бреду накануне кризиса, или "безнадежно: дышет кислородом"...

Синематографов больше нет. Остались вывески, на лохмотьях плаката различаю: "Пренс женится -- сильно комическая", -- а из двери осточертевший запах карболки, и весь тротуар пред зданием в соломе, кишащей вшами... Прохожие в ужасе перебегают на другую сторону, отряхиваются, осматривают друг друга и мчатся домой принять ванну, у кого... она есть. Здания кинематографов не приноровлены для лазарета; как там класть больных? Надо все стулья выламывать, заводить отопление, переделывать наклонный пол, доставать кровати, матрацы, белье, лекарства. Где взять? Махно в Александровске захватил всю санитарную базу, англичане сердятся, больше не везут. На дворе мороз. За одно сегодняшнее утро по "весьма секретной сводке Освага", лежащей на столе каждого кафе, привезено на вокзал и остается неразгруженными 7000 тифозных, из них "невыясненное количество замерзших".

У синематографа "Колизей" новая картина: реквизировали его только вчера, устроить ничего не поспели, а фургоны все едут и едут. Устлали соломой парадную лестницу громадного дома и кладут, как есть: в обрывках шинелей, во вшивом белье. В доме около сотни квартир, везде дети, другой лестницы нет. По ступеням ползут марсиане, проникают во все квартиры. Пройдет восемь дней, и громадный дом превратится в очаг сыпняка...

Опять музыка. За час это уже не то пятый, не то шестой раз. В деревянном заколоченном гробу несут свежую жатву; за гробом кучка людей месит по мостовой, в отдалении, сбиваясь с ноги, отставая, задыхаясь, плетется стадо подростков в шинелях, сшитых из кавказских бурок (где-то грабнули!), с александровскими винтовками... наперевес -- плечо не выдерживает. Трое из них, напрягая все силы, дуют в примерзшие к губам громадные трубы: "Похоронный Марш"? "Коль Славен"? "Сильва"? Кто знает...

Подростки в бурковых пальто -- студенты-белобилетчики: хромые, слепые, без одного легкого, без трех четвертей зубов. Зачем их мобилизовали? Взяли семнадцатилетних калек, швырнули в загаженную казарму, сказав: "Будете нести гарнизонную службу, теперь не до учения!.." И вот теперь каждый день, с утра до вечера, они хоронят своих умерших товарищей: все они съедены казарменными марсианами. Если игра продлится еще с месяц, в студенческом батальоне останется один его начальник, казачий есаул, который живет на частной квартире... Впрочем, есть у них реальное назначение: они трубят свой странный мотив за гробом не только своих товарищей, но и вообще всех "чинов добрармии", умерших в Ростове.

Катафалки, треуголки, галуны остались в том мире; с пришествием марсиан появились бурковые пальто, громадные папахи. Почетный караул из двадцати пяти пенсне...

На каждом шагу Его дыхание. Он -- Его Величество Сыпняк. В окнах магазинов, торговавших раньше фотографическими принадлежностями, выставлена камфора, аспирин и пр., с надписями: "Настоящее английское", "Привезено из-за границы", "Остатки стоков". Из гастрономических витрин глядят бутылки какого-то сомнительного вина, этикетка смазана, но зато плакат: "Незаменимо для подкрепления выздоравливающих". Из витрины Освага каждый день для опускания рокового шнура выходит новый мальчик: "заболел", "выбыл за смертью", "выбыл для поправки"... Толпа, пожирающая в сумерки манипуляции шнура, прежде всего занята главнейшей заботой: как бы так изловчиться пролезть к окну -- где каждым вечером краснеет еще один город -- чтобы не задеть, упаси Боже, соседа локтем ли, плечом ли, ногтем ли... Какой-то невиданный конкурс вежливости. Ибо сосед представляется соседу человеком зараженным, который лишь по злости ходит, вместо того чтобы слечь. Коснешься -- марсианин перескочит -- и готово: две, три недели, и в твой дом явятся двадцать пять пенсне, двенадцать легких, три трубы...

"Барин подвезу, недорого возьму!" Что это, совсем как в былые времена -- извозчик напрашивается. Да потому что на извозчиках никто не ездит. Однажды утром их мобилизовали для перевозки с вокзала замерзших тифозных -- с тех пор причина всех причин: имярек умер, он был безумец, он ездил на извозчиках до самого последнего дня...

Тщетно театр прельщает новой постановкой, тщетно знаменитый пианист, занесенный волной беженства, возвещает интереснейший концерт, тщетно милостью высших властей уцелевшие кабаре зазывают похабщиной. Профилактика съела зрелища. "Он" там, где больше двух человек. Верить можно лишь своим близким -- и то, когда приходят, садятся за стол, кто-нибудь немедленно бледнеет: он заметил на брате, отце, сестре и т. п. непобедимого врага... Немедленная ванна, уничтожение одежды, прививки -- но в доме скорбь. Зачем только этот человек живет с нами -- теперь мы все погибли!

Во время одного из надрывных последних веселий к нашему столу в ресторане "Палас" подошла дрожащая женщина и трагическим голосом, со слезами на глазах, сказала мужу: "Ты меня обманываешь, я тебя видела на извозчике! Тебе жалко, что у меня хорошие волосы..." Багровые румыны заглушили ее речь... "Сильвой"!

Свободы он не дает никому; но зато повсеместное равенство и братство. Командующий Кавказской армией, вагон которого дезинфицируется дважды в сутки, и случайно уцелевший пленный красноармеец, с которого конвоиры сняли сапоги и босого погнали по снегу; член особого совещания, умилительно верящий в спасительность какой-то камфоровой ладанки, запаха которой марсиане будто бы не выдерживают и переползают на... других членов особого совещания -- и его курьер, убежденный, что "вшу выдумали жиды"; кухарка и жена директора банка -- обе в чепчиках; хозяин киоска фруктовых вод и первейший богач, прятавшийся в одиночестве трижды окуренного особняка, -- оба идут, опираясь на палочку, бледнозеленые, кожа да кости, дрожащие руки, ввалившиеся глаза. Входишь в зал государственного банка, и от первого до последнего -- над всеми столами чепчики. Не отбывают воинской повинности, но лишаются красоты... Он помирит всех; отольются повешенным их неотомщенные слезы -- бравый полковник сойдет в ту же братскую могилу. Всех победил, соединил несоединимых. Пуришкевич и Мамантов, князь Евгений Трубецкой и партизан Семилетов -- какие эпохи первой и второй России съел непобедимый марсианин!..

III

Белое движение нередко сравнивают с Вандеей... Какой вздор! Вандея -- это когда тысячи крестьян вооружаются вилами и лезут на пушки ради старого порядка, ради прежнего быта. Белое движение -- это когда миллионы крестьян, дворян, буржуев, студентов, шулеров, врачей, инженеров и пр. и пр. всю вековую ловкость направляют в сторону уклонения от воинской повинности. Вандея вырастает из земли, из тучного унавоженного чернозема, белое движение зарождается вроде гомункулуса: таинственные опыты, таинственные совещания, ночные бдения, и внезапно появляется крошечный человечек, бросающий вызов всей ледяной пустыне...