Чтение онлайн

Париж любит остроумие и презирает болтовню. Мы прививаемся здесь так же слабо, как и большевики. Тех совсем не пускают. Нам отвели в удел забвение Пасси.

III

В Пасси мы все наперечет. Кто что готовит на обед, кто где служит, кто от кого деньги ждет, кто кому денег не отдает.

Если появится в Пасси неизвестный русский мужчина, улица проводит его подозрительным взглядом и спросит: на чьи деньги живет?.. Если пройдет по этой же улице -- по нашей русской улице -- неизвестная русская женщина, с трамвая, с автобуса, сквозь окна многочисленных бистро вопьются в нее десятки глаз: с кем живет?..

"Что вы смеетесь?
– - печально вздыхает знакомый профессор.
– - В этом маленьком городе не может быть тайн..." -- "Как в маленьком городе, это в Париже-то?.." -- "Ну при чем здесь Париж! Он сам по себе, мы сами по себе".

В маленьком городе скучают невообразимо. В театр: далеко, дорого и большинство языка не знает; в синема: незачем тогда было из совдепии выезжать!.., на концерт: опять русский балет, спасибо, пусть французы развлекаются. Вечер подходит -- от тоски скулы болят. Фанатики политики запираются по квартирам и спорят об армии Врангеля, разлагать ли ее или поддерживать, о голоде в Самарской губернии, помогать или губить, о будущей русской власти, войдет в нее Керенский или не войдет, о еврейском вопросе, будут погромы или не будут... Графоманы пишут неизвестно для кого предназначающиеся записки, меморандумы, описания своей собственной эвакуации. С утра в редакции обеих газет потянутся странные бледные люди. Один разработал проект восстановления русских железных дорог, без участия иностранного капитала, без закупки заграничного материала, проект по всей видимости гениальный, но имеется в нем этак с 15 000 строк, фельетонов на 40--50, а автор очень торопится: пальцы из ботинок вылезают, ночевать негде, обедать не на что... Другой, старик семидесяти двух лет, жена осталась в Одессе, сыновья в Египте, писать начал на семидесятом году, в трюме парохода "Херсон", на котором эвакуировался из Новороссийска. Написал немало: два открытых письма Ленину, где доказывается, что председатель совнаркома -- "типичный предатель"; одно открытое письмо Уэллсу; несколько закрытых обращений к Ллойд-Джорджу, отправленных заказным на русском языке прямо на Даунинг Стрит, ввиду постыдного равнодушия к судьбе подобных произведений, проявляемых обеими русскими газетами, подкупленными сионскими мудрецами; Ллойд-Джорджу старик, как на пальцах разложил, что премьер должен уйти... Есть у старика еще одна вещичка, уверяет, что на нее покушались два больших греческих ревю в Афинах, где "Херсон" перегружался, но ее можно опубликовать лишь через двадцать пять лет после смерти автора: вещичка описывает проделки железнодорожников на Юго-Западных дорогах, где старик служил счетоводом. Тема, как говорили на Московской вербе, животрепещущая. Железной дороге вообще повезло в эту эмиграцию: один разоблачает, другой продает, третий опровергает...

Старшина корпуса графоманов -- пренадоедливый старец неизвестной национальности, объехавший буквально с гривенником в кармане всю Европу и половину Америки. Хитрячок приезжал в новую столицу и объявлял лекцию о "воспитании в Японии"... Почему в Японии и почему воспитание? Традиция, знаете, всю жизнь с двадцатилетнего возраста... Маленький город не интересуется лекциями, плюет на воспитание в Японии. Но старец не унывает, сам продает билеты, сам дает первый и второй звонки, сам пишет рецензию и упорной блокадой редакторских кабинетов добивается ее напечатания... Сколько раз прочел он о воспитании в Японии? Трудно угадать, только видит, что, знаменитости в Америку едут. Анна Павлова, Рахманинов, Рерих, Фокины... Не может быть, чтобы просвещенные американцы не заинтересовались воспитанием в Японии. Остановка за деньгами на проезд; старик -- сам пять: сын без одной почки, жена его лютеранка и т. д. Во все сколько есть в Париже учреждений подал прошение, начинавшееся строго гомеровской фразой: "Неслыханное дело, чтобы семья из пяти человек на собственный счет ехала в Соединенные Штаты Северной Америки..."

Теперь старик в Канаде, просвещает духоборов; маленький город лишился редкого экземпляра...

IV

..."А как вы думаете, что если наняться к малой антанте?"

"Зачем же вы малой антанте понадобились?"

"Ну, знаете, не скажите, на румынской границе большевики силы концентрируют, я бы насчет расположения войск, я в Подолии каждую тропинку знаю. Нужен-то я нужен, да боюсь малая антанта плохо платит..."

"Ну, ладно. Выпьем пока по боку". {От франц. bock -- кружка пива.}

Сидим в кафе на одной из Пассийских площадей, по улице направо живет Клемансо, по улице налево Керенский. Три года назад, когда Керенский приехал в Париж и пошел к Клемансо, французский тигр так на него зарычал, что русский верховный главнокомандующий счел ниже своего достоинства продолжать разговор, и исполнил свою давнюю угрозу: запер сердце, ключи забросил в море и переехал в Пасси. Через год туда же переехал и Клемансо.

Сидим в кафе и глушим пиво. Бок да бок. Жизнь становится легче. Собеседник -- бывалый бравый офицер, с Брусиловым брал Луцк, с Кутеповым Орел, с Врангелем Галлиполи. Поездил по свету, кое-что видел, кое-что испытал. В Константинополе грузил уголь по лире в день, и на пятый день его прогнали, потому что турецкие грузчики согласились брать по пол-лире. Нанялся на пароход кочегаром -- жалования никакого, стол хозяйский: макароны и рис, рис и макароны. Дважды ходил в Александрию, где и получил чистый расчет. Почему? А Бог его знает... Хозяин сказал, что и с одной сменой кочегаров управится, а русский человек за годы большевизма привык к сокращению штатов... Шлялся по Александрии четверо суток, спал в каком-то саду, питался... Один раз ему консул дал несколько пиастров, другой раз сердобольный араб не выдержал, завел в харчевню, накормил, напоил мастикой. Захмелел, повеселел и прошелся в наурской лезгинке. Посетителям харчевни офицерский танец понравился, похлопали и в шапку накидали какой-то дряни, даже не похожей на деньги. Хозяин харчевни, подумал, осмотрел, помял офицеру живот, мускулы и оставил у себя на службе: днем мыть посуду, вечером танцевать, ночью караулить. С полгода мыл тарелки и танцевал, к лету затосковал -- самое сердце укусил найденный лоскут парижской газеты, и решил пробраться в Париж. Много русских, опять же союзники, не пропадешь... Бывалому беженцу виза не нужна, прошел в порт, покалякал с матросами русского парохода и к ночи уже сидел в угольной яме, помогая кочегарам. На седьмые сутки прибыли в Марсель, матросы на прощанье угостили, свели к девочкам и собрали на дорогу до Парижа восемьдесят франков: купишь билет и на метро останется... На метро не осталось, потому что в Лионе не выдержал запаха шоколадного, выпил две чашки и наелся круассанов... Вышел с Лионского вокзала, будто только что родился... Ничего не понимает. Какие-то люди в хорошем платье едут, развалившись, в автомобилях; какие-то женщины в шелковых чулках идут и смеются. Какие-то плакаты на заборах извещают о самом большом матче в мире. А он идет в своей угольной робе, в драной кепке, в английских стопудовых ботинках. Полисмены косятся, но ничего, не задерживают...

...За четыре месяца парижской жизни он успел приобрести серый костюм, шляпу канотье, бамбуковую трость и даже надушился паршивым фикстуаром. Но нелегко дался этот шик. Голодал и в Париже, из учреждения перегоняли в учреждение, спрашивали, зачем приехал, разводили руками, выносили по пять франков, советовали ехать обратно в армию и предупреждали, что нищенство в Париже запрещается... Стиснул зубы, сжал кулаки и ломил напролом. К концу лета счастье улыбнулось: знакомый москвич, тоже из подмостной братии, сообщил, что американцы дали русской артели подряд на выкапыванье трупов, предназначенных к отправке в Америку. Жара зверская, кроме русских никто не берется, и хоть дух действительно нехороший, но плата отличная... Вот он и принялся могилы разрывать; сперва не верил, считал, что надуют: кормить покормят, а денег ни шиша. Но пришла неделя, пожалуйте в контору... Честь честью, сантим в сантим... Съездил на воскресенье в Париж, отдал за ночь недельный заработок и вполном восторге вернулся к дорогим покойникам...

Так вот оттуда и костюм, и тросточка. Денег больше не осталось, но предлагают два хороших дела: один поручик разыскал патера, который за переход в католицизм выплачивает единовременно сто франков, а если поторговаться, и все двести. Обязательств никаких, подпиши бумажку в приятии благодати и гуляй! Поручик, может быть, врет, и никакого патера не существует, но вот вернейший человек из Симферопольских спекулянтов, еврей, но любит офицеров, сообщил, что в Париж приехали агенты малой антанты и берут на службу по специальности. Повстанец -- пожалуйте в повстанцы, на румынскую границу, кавалерист из Николаевского -- пожалуйте в какой-то там почетный конвой. Особенно охотятся за бывшими чинами пограничного корпуса и береговой охраны, таким предлагают богатейшее место не то в Далмации, не то под Штирией...

"Так поезжайте с Богом. Приятней же по специальности..." -- "Я бы поехал, да раньше конца октября не могу. Мне на последний день скачек в Longchamps знакомый парикмахер вернейшее tuyau {Сведения, конфиденциальная информация (фр.).} дал. Достану сто франков, поставлю, сниму тысяч пять, и никуда ехать не придется... Еще по боку..."

И опять сидим и глушим по боку. День воскресный, золотая осень. Над Трокадеро летают паутинки, по бульвару девочка катит серсо, и листья под ногами шуршат. Старенькая дама на тоненькой цепочке ведет вымытую собачку и приятно улыбается. Шоферы без шапок толпятся у стойки бистро и спорят о Ландрю. Пузатый старик говорит, что обязательно поедет смотреть, как Ландрю голову оттяпают; брюнетка, разливающая пиво, напротив считает, что Ландрю "tout `a fait charmant" {совершенно очарователен (фр.).} и способен увлечь самую порядочную женщину...

С верхней улочки, что налево, на залитую солнцем площадь медленной неуверенной походкой выходит господин в сером костюме, в темной шляпе. У него уши нетопыря. Он идет, опираясь на трость, и пристально глядит себе под ноги. Когда он подходит к бульвару, он подымает глаза и щурится от нестерпимого света. Я узнаю его по тому особенному, прямому, буравящему, холодному взгляду, о котором Мирабо говорил Барнаву: "Tu as les yeux froids et fixes, il n'y a pas de divinit'e en toi..." {У тебя холодный и неподвижный взгляд, в тебе нет бога... (фр.).}

Я узнаю его еще издали, но я боюсь назвать его имя. Раскапыватель американских могил отличается слишком непосредственным характером...

V

Живем в Пасси, а скандалить ездим в Латинский квартал, на rue Danton...

"Salle des soci'et'es savantes" -- от века обреченный зал. Есть там тусклое старое зеркало, отражающее оратора с эстрадой. Кому только оно не мигало за последние пятнадцать лет!..

Плешивая, хохочущая маска Владимира Ильича, сардонический профиль товарища Троцкого, маленький щупленький Бухарин, интеллигентная размазня Луначарского, дворянская туша Максима Ковалевского, золотые очки и розовые щеки Милюкова, неподражаемая борода Авксентьева, калмыцкие скулы Алексинского, зажмуренные глаза Карташова, косая сажень безумного Львова (Сумбур-паши), взъерошенный, растерянный Лев Шестов, канатье, котелки и кепки случайных таинственных незнакомцев, от которых история не пожелала принять имени, но которых усталая зеркальная поверхность с безразличным отвращением зарегистрировала...

Каждую свою горесть, каждую амбицию, каждую жажду словоизвержения свято приносили мы на это кладбище русских репутаций. Здесь Ленин убеждал плехановцев в близости диктатуры пролетариата, здесь провидец Мережковский дважды грозил антихристом, здесь Авксентьев цитировал Данта в тщетных попытках расшевелить беженскую душу, здесь в году 1907 просвещенные гуманные люди клеймили смертную казнь, здесь в году 1921 те же просвещенные, гуманные люди смертную казнь прославили.

Сюда после больших интервалов захаживал Борис Савинков: меж лекцией и лекцией были бомбы, рейд, головокружительная поездка или новый роман Ропшина. Сюда после трехлетнего молчания багряный блеск единственного русского оратора принес Василий Маклаков... А публика? Разношерстная, разноплеменная, разнокарманная, разномастная. Можно было бы, пройдя от толстого блондина в первом ряду до небритого юноши на балконе, написать истории молодой России.