Чтение онлайн

Апрель 1920, капитан царской службы Левандовский возвещает народам Востока освобождение от векового ига англичан -- и на конгрессе народов Востока молодой иссине-темный человек с твердыми и прямыми глазами приветствует Зиновьева от имени сартов, занятых на хлопковых промыслах Туркестана.

Уезжает в Константинополь продавать Нобелевский керосин Смирнским грекам, заодно привозит партию каракульчи...

"...Да, Вы бы еще рюмку этой мастики стукнули. Ах, как приятно было прошлое вспоминать. Знаете, смеяться будете, но прямо скажу, ничего не жалко, на все плевать, но как приду к себе в каюту, как посмотрю на шкурки каракульчи -- поверите!
– - реветь хочется. Милые вы мои овечки... Ведь беременных их палками сарты по животу бьют, чтоб каракульчу достать... А иначе нельзя, если у овцы не будет аборта -- в Париже портные обидятся... Ну, еще по одной, за Россию, за грядущую!..

Не тужите, еще поживем. Мы же и есть самая соль... Наша Рассеюшка еще только будет. Большевики сгинут, а мы крылья распустим. Так-то. Се грядет жених во полунощи. Ну, еще по последней..."

III

А вот другой. И уж конечно в третьей России так прочно усядется, что его из нее на волах не вытянешь.

Александр Тамарин. Ротмистр от кавалерии, кавалерист от литературы, литератор от безденежья, во-первых, от нутряного таланта, во-вторых, и в-третьих, от той особенной, все пожирающей хандры, которая у японцев кончается харакири, у англичан открытием арктических земель, у русских пьянством и стихами с надрывом. И если Тамарин не стал одним из бесчисленных фатальных поэтов, то этим он обязан своей желчи, требовавшей травли, проклятий, богохульства, своей мрачной удали, жаждавшей сабельной рубки или гомерических сенсаций на шесть полных столбцов убористой печати. Где он работал? Везде понемногу и нигде долго. Из Петербурга уезжал в Москву -- мерещились ночи у Яра, Колоколенки Арбата, суетня кружков; из Москвы в Киев -- к Кадетской роще подъезжаешь, благоухание украинской весны -- не нужен и cote d'azur {лазурный берег (фр.).}; из Киева в Ростов -- русский Чикаго, компанейские хамы, не пристают с литературой и масса уважения; из Ростова в Ялту -- по утрам на Ливадийское шоссе выйдешь и слышишь, как серебряные трубы наигрывают егерский марш; из Ялты в Одессу -- страну оригинальную, а оттуда рукой подать Кишенев -- славное вино и есть кого травить.

Пил и пел, дрался, бил и бывал бит; воевал с нахальными официантами, подающими счет раньше требования, с вялыми профессорами, не пробуждающими любовь к науке, с бездарными актерами, с драматургами -- фанатиками плагиата и писарями -- жертвами графоманства. Артист-драматург Собольщиков скатал пьесу у Пауля Гейзе... Добей его! Профессор Евлахов прикидывается снобом -- pollice versa! Генерал Гурко избил на Невском извозчика -- караул! ...И язык злобного татарина, склонного к замкам Шехерезады, к тайнам Али-бабы, находил такие неслыханные многоэтажные запутанные оскорбления, что очередной объект жаждал не холодных опровержений, не писем в редакцию (примите и пр.), а пощечин, потоков крови, револьверных выстрелов.

Кавалерист, родившийся на дикой Чатырдагской лошади, кривоногий маленький человечек в тужурке со следами от былых погон, проковылял по всей России. И всюду был блеск метеора -- в месяц первый; выдых, слащавый сентиментализм -- в месяц второй; пьянство, дебоши, мечты об отъезде и бегство -- в месяц третий. Вот уже снова свистит толстый обер, ревет паровоз и потрепанный чемоданчик занимает свое место наверху, над самой головой ворчащего соседа.

"Не нравится? Слезьте и перейдите в коридор. Здесь Вам, милейший, не международный!.."

В чемоданчике изорванные галифе, тужурка из чертовой кожи, а на дне меж рубашек и носков овальный портрет золотоволосой мечтательной девушки -- его Любовь, и фарфоровый улыбающийся би-ба-бо -- амулет во всех скитаниях. В Джульфе владелец чемодана, поджав ноги, на грязной циновке курил недозрелые головки мака -- би-ба-бо сочувственно кивал и улыбался, в Анатолийских горах -- в самом начале войны -- в заброшенной хате, в тифозной горячке хозяин пролежал почти пять недель, и рядом с ним красовался и улыбался верный би-ба-бо... В его спасительную веру Тамарин верил с упорством цинического отчаяния, с конечной непосредственностью дикаря, обманутого нерадостной культурой.

На рубеже двух миров -- после Карпатского разгрома, накануне мартовской революции, Тамарин появился на Тверской улице, просидел малиновые диваны всех московских кофеен и запоем стал писать в тамошнем -- "Echo de Paris", в "Утре России", газете буржуазных идеалов либерализма, буржуазной страсти к сенсации.

27 февраля -- 2 марта поезд царя болтался где-то меж Псковом и станцией Дно, Россия ждала, Москва шумела и волновалась, редакция послала Тамарина с наказом узнать во что бы то ни стало и чего бы ни стоило "все подробности"... И Тамарин доказал свою стоимость. Приехал на станцию Дно, расположился в трактире, потребовал водки, еще водки и еще водки, а потом пальнул пачкой телеграмм, которыми "Утро России" наполнило первую страницу целиком, свело с ума всех читателей и вписало в историю один из любопытнейших апокрифов.

Дюма-Отец уверял, что великую французскую революцию сделал Анж Питу, деревенский парень, здоровое веселое животное; пьяный Тамарин в грязном трактире станции Дно придумал знаменитую "фразу царя": "Придется приказать Эверту открыть минский фронт..."

Ах, какая буря негодования, страстей, оправдавшихся "предсказаний"... Какие угрозы по адресу ни в чем не повинного Эверта!

А Тамарин только входил во вкус: "Устроился в поезде царя", -- дает он новую телеграмму и для окончательной правдоподобности описывает отъезд со ст. Дно: "Четвертый час утра, накрапывает мелкий дождь. В бледном рассвете различаю на площадке заднего вагона государя; рядом с ним шатается пьяный Нилов и тихонько напевает..."

Нужно было бы снова пережить те дни марта, чтобы восчувствовать значение, фурор, влияние Тамаринских телеграмм. Читали, цепенели, захлебывались, а хозяин чемодана уже мчался в Симферополь... разоблачать мукомолов, нажившихся на казенных подрядах.

...Зимой 1917--1918, в первую детскую зиму большевизма, Тамарин разоблачал комиссаров, выискивал документы, формировал какие-то добровольческие отряды имени Корнилова.

...Прошло три года. Через станцию Дно, в направлении на Юг, снова прошел роковой царский поезд (литера А), увозя "заведующего укомплектованием конского состава первой армии Буденного". Товарищ заведующий -- кривоногий человечек, татарского типа, носит папаху и отрекомендовывается "князем Енгалычевым"... А на столе в салоне стоит фарфоровый би-ба-бо и длинно улыбается красным, беззубым ртом.

IV

Из Москвы, из Петербурга, из Киева, из Одессы с трогательным единодушием сообщают: "Появились у нас такие молодые люди, каких земля еще не рожала. Ходят в бухарских, серебром и золотом расшитых шапочках (ездили на юг, спекульнули) и являются у нас главными людьми. С тех пор как существует денежная система, не было еще ни на земле, ни на луне таких расторопных, таких умелых молодцов. Подметки на ходу одним взглядом срезают, в чека знают всех по имени-отчеству, при облавах трудовых книжек не показывают, а делают какой-то знак. Высвободить ли родственника из тюрьмы, достать ли ордер на галоши, съездить ли в хлебные места, освобождаться ли от явки на субботники, открыть ли кафе, получить ли удостоверение в участии в любом учреждении, купить ли валюту, продать ли бриллианты -- бухарские шапочки тут, как тут. По телефону достают целые маршевые поезда, по телеграфу сменяют следователей в провинциальных чека. У нас прямо шутят, что это новая негласная опричнина, только вместо Скуратовских эмблем -- бухарская шапочка, надо же, чтобы за 400 лет хоть какой-нибудь прогресс..."

Бухарские шапочки -- это уже не смешно, это уже не Шульгинская "азбука" и не Голицынские "воины духа". Расторопные молодые люди ни с кем не воюют, никого не убивают, не спрашивают об убеждениях и сами не имеют оных.

Все расхлябано, заплевано, обрызгано, вышвырнуто из колеи: в девять лет проституция, в двенадцать первый аборт, в десять-одиннадцать -- первое убийство... Стоят и ржавеют станки, рабочие, проламывая крыши уцелевших вагонов, ездят за мукой, профессора подтапливают буржуазки ценнейшими фолиантами, а академики замерзают в очередях за 1/12 селедки...

И вот одни бухарские шапочки налаживают новую жизнь, новый диковинный сумасшедший быт -- порождение бойни европейской, войны гражданской, контрразведок, чрезвычаек, bureau des renseignemenrs {справочное бюро (фр.).} и т. д.

Такая стародавняя, такая неизменно путающая все карты традиция... В Европе мытьем, у нас катаньем. У них Робеспьер, у нас Ленин, у них -- "республика погибла -- разбойники торжествуют", у нас -- "на одного убежденного 99 идиотов, воров, убийц", у них Наполеон и солнце Аустерлица, у нас рамоли Колчак с любимым романсом: "Пускай умру, но над могилой гори, сияй моя звезда". У них -- "дайте мне два батальона, и я разгоню эту сволочь", у нас -- "дайте мне небесные силы, несметную рать архистратигов, чтоб я смог очистить от сволочи самое два батальона..." И вопль проигравшего Врангеля: "Герман Иванович, где же честные люди? Где мне их взять? Где умные честные талантливые люди?.."