Чтение онлайн

Поэтому регулярно — минимум раз в месяц — Мирьям появляется в отделении, всегда со своей подушкой, по дружески здоровается с медсестрами, и привычно располагается в палате. После этого, довольная и умиротворенная, съедает больничный обед и отходит ко сну.

Дома скучно, поговорить не с кем, а тут приятное общество, бесплатная кормежка и всеобщее внимание.

Иногда Мирьям так разнеживается, что пытается задержаться в отделении как можно дольше. Поэтому, когда появляются первые признаки грозящей выписки, она начинает по ночам, когда в отделении остаются только молодые неопытные дежуранты, устраивать свои обычные представления с одышкой, жалобами на боли.

Напуганный дежурный — видя больную с типичными жалобами и диагнозом стенокардии в истории болезни — без долгих раздумий дает ей стандартный протокол — кислород, нитроглицерин в вену капельно, гепарин. А на следующий день врачи отделения, чертыхаюсь, оставляют ее еще на день для наблюдения.

Ясно, что любой из врачей не слишком заинтересован в такой больной, поэтому все дежурные раньше старались положить Мирьям не в свое, а в чужое отделение. Этому перепихиванию однажды положил конец ответственный за терапию в больнице доктор Пик — он установил между отделениями «дежурство по Мирьям»- теперь она попадает в каждое отделение по очереди.

Всем, в общем, понятно, что основная причина такого поведения Мирьям — психозаболевание. Есть ли у нее ишемия миокарда или нет — это вопрос открытый и весьма сомнительный, а вот то, что она душевнобольная — известно. Поэтому вначале ее карьеры делались попытки вызывать к ней на консультацию психиатров, переводить ее в соответствующее отделение, давать психотропные. Но Мирьям решила эту проблему просто — с психиатрами разговаривать отказывалась, таблетки выкидывала в унитаз, а при робких попытках перевести ее в психиатрию закатывала такой дивный приступ одышки, что от нее тут же отставали.

По гуманным израильским законам, невозможно принудить психобольного получать лечение, если он не опасен для себя или для окружающих. Так вот — Мирьям не опасна, поэтому имеет полное право от психиатрического лечения отказаться. А то, что она при этом сводит с ума всю больницу и скорую помощь — это уже закон не волнует. А уж о толстой пачке неоплаченных счетов за услуги Скорой Помощи и говорить нечего — она их подсовывает под ножки мебели, чтобы не шаталась — платить то ей все равно нечем.

Ицик пошел читать лекцию волонтерам, а я заглянул в комнату к водителям. Мне на встречу поднялся Гиль — молодой парень с ярко — рыжей шевелюрой и россыпью веснушек на физиономии, по виду типичный англосакс, привезенный родителями в Израиль из Южной Африки в возрасте 13 лет. Гиль до сих пор говорит на иврите с небольшим английским акцентом. Он лет пять работает на Скорой, и, в то же самое время, успел сделать первую степень по археологии в Тель-Авивском Университете. Археологией он продолжает заниматься для души, ездит на раскопки, но работу бросать не хочет. Это и верный кусок хлеба, и все тот же экшен, без которого людям, отравленным Скорой, жизнь кажется пресноватой. Гиль степенно здоровается со мной за руку, и после непременных ивритских «Ма иньяним — бесэдэр (Как дела? — Все в порядке)» говорит:

— Ты слышал, какую реанимацию мы с парамедиком Ореном позавчера заделали? Мужик пятидесяти лет упал на улице, мы прилетели через 15 минут — у него ни пульса, ни давления — труп. На мониторе прямая линия вместо кардиограммы. 40 минут работали, сердце завели, привезли в приемник живого. Ребята с соседней подстанции когда услышали — все локти себе обгрызли от зависти.

— Как же, как же, наслышан. Этот ваш «спасенный» третьи сутки лежит у Фирбера в реанимации в коме, со всеми признаками смерти мозга. Сердце вы завели, а кора уже погибла. Фирбер ругается и обещает Орену руки оторвать за такую реанимацию, говорит, что вы даже прошлогодний труп готовы оживлять, и обзывает спортсменами.

— Ну и наплевать, пусть ругается. Наше дело — попробовать оживить, а уж дальше — как получится. Ведь обычно не известно, сколько человек пролежал до начала реанимации. А вдруг у него еще есть потенциал выкарабкаться?

— Да, ты прав, я в таких случаях тоже предпочитаю попробовать.

Внезапно зазвонил сотовый телефон. Гиль выхватл аппарат из-за пояса, его физиономия стала блаженной, и он начал курлыкать в трубку по-английски — позвонила его новая подружка. Я понял, что продолжения разговора мне не дождаться, и отправился перекусить.

На кухне в раковине высилась гора немытых тарелок — их традиционно моют волонтеры, а они пока еще на лекции. Я достал из холодильника замороженную порцию, поставил в микроволновую печь. Еду привозят раз в неделю, и это будет длиться целый год — деньги пожертвовала семья одного из больных, спасенных во время реанимации, и теперь можно на дежурствах нормально питаться. Вскоре по кухне поплыл приятный запах шницеля с картошкой, микроволновка звякнула и отключилась. Роняя слюни, я подступил к ней, как вдруг по всей подстанции разнесся противный зуммер — вызов для «Натана». Это у меня уже становится закономерностью — только собираешься поесть — как обязательно бывает вызов. Частота таких совпадений отвергает все законы статистики.

Чертыхаясь, хватаю кусок хлеба с сыром, и бегу в комнату врача за стетоскопом и форменной курткой. Мимо меня мчится Ицик — перед поездкой нужно успеть заскочить в туалет, а то когда еще представится возможность. Выскакиваю на улицу. Гиль уже сидит в кабине, заводит двигатель. За мной бежит волонтер — тоненькая девчушка лет 15-и. Через минуту мы уже внутри, машина трогается. В это время из дверей подстанции выскакивает Ицик, застегиваясь на ходу, и пулей влетает на свое место рядом с водителем. Машина выезжает за ворота, включается сирена и мигалка. Гиль, успевая вертеть руль одной рукой, второй подносит ко рту микрофон рации:

— Центр, здесь бригада 14. Мы снаружи.

— 14-й, говорит Центр. Улица Герцля 21, квартира 17. Больная 65 лет, приступ одышки.

— Понял, едем. Ицик задумчиво вертит головой.

— Что — то этот адресок мне кажется знакомым. По-моему, мы там недавно были.

— Ты что, забыл? Мы же там были в прошлом месяце — тетка с повторными отеками легких. Там у них еще такой забавный пуделек был — чуть тебя не цапнул, — вскидывается Гиль.

— А, точно, сейчас вспомнил, тяжелый был отек, еле вывели. Хана, проверь-ка, сколько кислорода в баллоне — обращается Ицик к девочке.

Сам перебирается в заднюю кабину, открывает ящик с лекарствами и начинает деловито наполнять шприцы, ворча про себя: «Не люблю я вызовы на одышку — никогда не знаешь, на что напорешься. Вон, в прошлый понедельник тоже вызвали на одышку, а оказался больной в диабетической коме».

Наконец, амбуланс подъезжает к нужному адресу. Бригада выскакивает, каждый тащит строго определенный набор предметов. Например, добровольцы традиционно носят баллон с кислородом — неважно, хрупкая ли это девочка или здоровый мужик — назвался волонтером — тащи. На мою долю приходится здоровенный ящик с лекарствами. Кряхтя, подымаю его и тащусь вслед за парамедиком по лестнице.