Чтение онлайн

Замечательная программа коммунистической партии уже не просто программа. С каждой неделей скрупулезный наблюдатель отметит новые и плодотворные достижения. Большевики понимают, что прежде, чем социалистический механизм заработает без сбоев, пройдут месяцы, годы. Сбросить контрреволюцию и восстановить порядок в той России, которая всегда была страной беспорядка и которую война и революция повергли в полную анархию, уничтожить коррупцию в стране взяток, победить спекуляцию, организовать, обучить самый отсталый пролетариат Европы — все эти основные цели российского рабоче-крестьянского правительства кажутся громадными и неподъемными для человеческих рук. Российский народ, самодержец своих судеб, верит в себя. Я разделяю его веру. Не знаю, доведет ли он начатое до конца, но я уверен, что он пойдет далеко, очень далеко, так далеко, как никогда еще ни один народ, отправлявшийся в свое время в поход за идеалом.

Каковы бы ни были мнения об успехе этой попытки, казалось бы — каждый демократ, каждый человек, достойный называться человеком, должен был бы с почтением преклониться перед восхитительным начинанием этого великого народа, идеалиста и мистика, необразованного и наивного, но пылкого и жаждущего справедливости, народа, которого, зная, нельзя не любить, народа, который в силу всей своей бесконечной доброты стал выше потешающихся над ним и глупо его презирающих образованных варваров, догнал и одним рывком превзошел достигнутый самыми передовыми нациями уровень цивилизованности, созидая собственным разумом, собственными руками и собственной кровью эру братства. Казалось бы, ни один действительно гуманный человек не сможет отказать в помощи, поддержке делом и чувствами этим строителям лучшего человечества.

Что же мы видим? Все страны мира, страны Антанты, Центральные империи, нейтральные государства клевещут, оскорбляют, подвергают яростным нападкам русскую революцию, то есть русский народ. Цель, похоже, у них одна: уничтожить эту революцию. Девять месяцев они не прекращают борьбы против большевиков; изнутри — оплачивая, поддерживая, подстрекая контрреволюционное движение, саботаж на производстве, транспорте и в обеспечении продовольствием, организуя анархию; извне — стремясь уничтожить зарождающуюся и хрупкую Красную Армию, блокировав Советскую Россию, отрезав ее от житниц, оккупировав районы, дававшие ей зерно, уголь, нефть, железо, и ее основные промышленные центры, усугубляя всеми средствами разруху, безработицу и голод.

Если великий опыт, начатый рабочими и крестьянами России, сорвется, в неудаче больше нужно будет винить не утопизм большевистских лидеров, не недостаточный культурный и технический уровень русских трудящихся, не сопротивление экспроприированной буржуазии, но могущественные капиталистические правительства мира, которые ведут непримиримую борьбу с Советами.

Российские крестьяне и рабочие работают и страдают ради своих собратьев, во имя того, чтобы положить конец эксплуатации человека человеком. Сплотившись с российской буржуазией, капиталистические правительства, верные слуги эксплуататоров пролетариата, хотят любой ценой сохранить власть капитала над трудящимися классами. И поэтому они поклялись убить Русскую революцию.

Дорогой друг,

Если Мартовская революция была в основном протестом против войны, Ноябрьская революция стала для русского народа способом еще отчетливее заявить о своем стремлении к миру.

Ошибочно пытаться противопоставлять ей по этому вопросу о войне героические армии Французской революции. В 1793 г. войну зажгла революция. В 1917 г. война зажгла революцию. Русская армия, измученная, обескровленная, как никакая другая, продолжающейся три года военной кампанией, без оружия, без боеприпасов, без продовольствия, преданная прогерманскими генералами, доведенная до распада анархией царизма, растревоженная революционным вихрем, не хотела и не могла более воевать.

Правительства Антанты не смогли или не захотели это понять. Игнорируя или презирая факты, они неизбежно совершали одну ошибку за другой.

Они отказали своим социалистам в паспортах для поездки на Международную конференцию в Стокгольм, где от германских социал-демократов подавляющее большинство антантистов и нейтралов могло потребовать либо объявить смертельную войну своему кайзеру и пангерманистам, либо быть исключенными из Рабочего Интернационала.

Они отказались пересмотреть свои цели в войне. Их империалистический характер, противоречащий обтекаемым общим заверениям руководителей государств Антанты и ясным заявлениям Вильсона, был категорически раскрыт публикацией большевиками секретных договоров.

Они отказались подписать перемирие одновременно с русскими и немцами.

Они отказались от участия в Брест-Литовских переговорах. Но обсуждать вопросы о мире — это не то же, что подписать мир. Как союзники не поняли, что, присутствуя на переговорах, они имели возможность, с одной стороны, показать себя миру, все еще плохо просвещенному в отношении их исконных намерений, подлинными поборниками права, а с другой — они бы вынудили Центральные империи либо выдвинуть условия справедливого и демократического мира и тем самым покончить с чудовищной, позорной для человечества бойней, либо раскрыть, наконец, свои непомерные аппетиты и мечты о гегемонизме, — в ту пору это предположение было более вероятным?

В последнем случае в возобновившихся военных действиях на стороне союзнических армий была бы моральная сила, энтузиазм, возросший за счет появившейся, наконец, убежденности в том, что они сражаются за личную и национальную независимость, за свободу всего мира. Войска противника же, наоборот, продолжают войну в горькой уверенности, что они сражались не для того, чтобы уберечь свой дом от неприятеля, но для того, чтобы аннексировать чужие территории, укрепить власть и потешить самолюбие своих дворянчиков-милитаристов.

В этой новой войне Россия могла бы быть рядом с нами. Теперь более нет надобности опровергать клевету, которой пытались чернить двух лидеров большевизма: Ленина и Троцкого, политиков исключительных, людей, наделенных культурой, прозорливостью, такой политической честностью и верой в лучшее, каких я не видел среди наших политиков. Неоспоримо, что после пересмотра союзниками целей в войне, после разрыва Брестских переговоров, обусловленного неприемлемыми требованиями Германии, Советская Россия, которая никогда не стремилась к миру любой ценой, возобновила бы вместе с нами военные действия.

Правительства Антанты отказались ехать в Брест-Литовск.

Более того, перед лицом всего мира они заявили, что не станут оказывать власти Советов никакой помощи.

В декабре, в январе, в феврале, два десятка раз Ленин и Троцкий, понимающие тяжесть положения на фронте, бессильные в одиночку возродить разлагающуюся русскую армию, обращались за военной помощью через меня и через союзнические миссии к Антанте. Этому сотрудничеству они поставили единственное условие: гарантировать, что союзники не будут покушаться на существование правительства рабочих и крестьян.

На эти отчаянные призывы представители Антанты неизменно отвечали категорическим отказом.

В конце февраля месяца посол Франции по моему настоянию обещал Троцкому поддержку Французской военной миссии. Но как человек, уже тогда включившийся в контрреволюцию, он не намеревался брать на себя какие-либо обязательства, касающиеся позиции союзников по отношению к российскому правительству. Фактически помощь Французской миссии была ограничена направлением двух офицеров. Невероятно, но это так.