Чтение онлайн

«В литургии мы, — пишет митрополит Солунский Николай Кавасила, — созерцаем Христа, в ней изобразуемого, Его дела и страдания. Ибо через псалмы, чтения и священнические действия и обряды Спасителево раскрывается смотрение… и есть тайноводство, как бы одно некое начертание единого тела Спасителевой жизни, представляющее видению все части этой жизни от начала до конца, дабы созерцание этой жизни освятило души и сделало их достойными восприятия священных даров. И как тогда оно — это Тело — вселенную воскресило, так оно и душу взирающих на него соделовает лучшею и божественнейшею и вящих дарований духовных сподобляет» [79] . Тело Спасителя, по апостолу, есть Церковь. Значит, литургия, как «начертание единого Тела Спасителевой жизни», есть начертание Церкви. Перед самым чтением Слова Божия певчие поют «Святый Боже», или «Трисвятое». Эту молитву, по преданию, услышал в V веке в Константинополе мальчик в пении ангелов. Во время чтения Апостола священник молится про себя, или «тайно», о том, чтобы в сердцах наших воссиял нетленный свет божественного разумения Слова Божия. Для святых этот свет был не аллегорическим, а истинным. Один подвижник рассказывал о своем видении в храме: «Когда… прочитано было учение апостольское и вышел диакон читать Евангелие, я видел, что кровля церкви раскрылась, и видно было небо, и каждое слово Евангелия было как огонь и восходило до небес» [80] .

В древности не было тайных молитв священников, т. е. все молитвы, читаемые священником, читались им во всеуслышание: народ, составлявший Церковь, участвовал во всех молитвах ее. Архимандрит Киприан пишет: «Тайные… (молитвы. — С. Ф.) современная литургическая практика понимает как «секретные»… в древности было не так… Златоуст ясно поучает нас о том, что молитва совершается священником сообща с народом… При тайном чтении молитв Церковь… лишает верный народ участия в сознательной евхаристической жизни» [81] . Народ же в древности и пел все молитвы. Только с IV—V веков все большую роль в пении начинают занимать особые «певцы» — певчие, отделенные от народа. С упадком веры пение в храме начиная с XVII— XVIII веков все чаще принимает совершенно не соответствующее храму оперно–концертное направление. Это одна из тяжелых язв церковной действительности. В XIX веке в репертуаре церковного пения имелись «номера» под такими, например, названиями: «Херувимская веселого распева с выходками», или «умилительная с выход или «с чердака» [82] . Это надо знать, так как это все следы оскудения веры, а это оскудение мы должны преодолевать.

Возглас «Премудрость, вонмем» или только «Премудрость», возглашаемый как в этой части литургии, так и в других, означает призыв к усилению внимания молящихся. «Прбсти» значит «станем прямо, благоговейно». Еврейское слово «аллилуйя» вообще означает «хвалите Господа», но «кроме буквального смысла, в нем есть род непереводимого радостного восклицания и хвалебного торжества» [83] . Блаженный Августин считал, что ни «Аминь», ни «Аллилуйя», слышанные в небе апостолом Иоанном (см.: Откр. 19, 1), невозможно перевести за их неизреченность. Вспомним еще раз 3–ю главу Апокалипсиса: «И Ангелу Лаодикийской Церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный…», где слово «Аминь» стало как бы личным именем Сына Божия. А понятию имени придается в Церкви очень большое значение. Для человека, живущего любовью к Иисусу Христу, имя Его есть Он Сам, в смысле действия Его благодати в том, кто Его сердцем призывает. Призываемое в любви имя Божие тут же отвечает человеку лучом любви Божией. Святой Ерма в «Пастыре» говорит: «Имя Сына Божия велико и неизмеримо, и оно держит весь мир» [84] . Этот же учитель Церкви называл Церковь «башней» [85] , а «имя Божие есть крепкая Башня» [86] (Притч. 18, 10). Вот почему священник Павел Флоренский говорил, что «имя Божие — это мистическая Церковь». Имя Божие есть «Начертание Божие», «солнце в малой капле вод», солнце, собранное в этой капле ради любви христианского сердца. Но если так в отношении свойтианского сердца. Но если так в отношении свойства имени к именуемому Богу, то в подобии этого можно разуметь и имена человеческие. Надо принять их так, как бы принимали самих людей. Эти имена для нас тоже таинственное «начертание» каких–то живых душ, требующих нашей любви. Поэтому очень большое значение приобретает чтение за литургией имен людей, живых и умерших. Каждая частица, вынутая за них, будет погружена в Кровь Господню для очищения и вечной жизни. С какой же любовью и трепетом о чужой судьбе мы должны относиться к этим иногда затертым клочкам бумаги с именами часто уже давно всеми забытых на земле людей. В этом — неумирающая память Церкви, вечная память Божия — Его любовь, собирание в ней человечества. Недавно, читая в алтаре записки, я прочел такую: «О спасении всех людей, родных, сродников, знаемых и не знаемых, болящую Лидию и всех болящих».

Имена, произносимые на литургии, прочитываются вблизи от жертвенника и престола, на которых лежат Святые Дары, еще не освященные. Преподобный Феогност пишет: «Святые Дары, имеющие быть освященными, для того предлежат открытыми после Символа веры, что они некиим образом как бы молятся о приносящих и вопиют неизрекаемыми гласами к Живущему на небесах, да не презрит их… вспоминая вольное за грешников истощение Сына Своего, Его неизреченное схождение и человеколюбивое заклание» [87] .

После чтения Евангелия и следующих за ним ектений (одна из них называется «сугубой», с тройным «Господи помилуй») начинается моление об «оглашенных». Эта часть литургии в наше время может быть воспринята только как обрядовый знак, говорящий о когда–то бывшей здесь живой жизни [88] .

Златоуст так говорит о духовной насыщенности первохристианства по сравнению с его временем (конец IV века): «Церковь тогда была небом; Дух устроял все в народе, руководил и вдохновлял каждого из предстоятелей. А теперь у нас одни только знаки тогдашних дарований» [89] . В древней Церкви крещение обычно совершалось над взрослыми, которые перед крещением подготавливались — «оглашались», т. е. внимали голосу («гласу») или устному слову христианских учителей — «катехизаторов», или «огласителей». Эти «оглашаемые» словом учения могли стоять на литургии только до начала «литургии верных», почему та часть литургии, на которой они имели право стоять, называлась «литургией оглашенных ”.

«Вернии об оглашенных помолимся, да Господь помилует их, — взьшает и в наше время диакон. — Открыет им Евангелие правды. Соединит их святей Своей, соборней и апостольстей Церкви…»

Чтобы понять, что в древности эти «оглашаемые», эти люди, которые были обязаны покинуть храм на виду у всех, как недостойные еще в нем находиться во время дальнейшего священнодействия, — были люди уже высоко христиански просвещенные, достаточно прочесть некоторые строки из литургической молитвы об оглашенных эпохи Златоуста (IV век): «Помолимся прилежно об оглашенных, чтобы премилосердый Бог услышал молитву их, отверз их сердца к разумению того, что око не виде и ухо не слыша и на сердце человеку не взыде. Да научит их учению истины… Ангела мира просите, оглашенные. Просите о том, чтобы все предлежащее вам было мирно, мирен настоящий день и все дни жизни вашей. О христианской кончине молитесь. Предадите себя самих живому Богу и Христу Его» [90] . В древности на литургию верных не могли оставаться не только оглашенные, но и те христиане, которые за свои грехи находились под церковным запрещением участвовать в принятии Таинства — иногда на очень длительный срок.

Апостол Павел запретил «сообщаться с тем, кто, называясь братом (верующим. — С.Ф.), остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником, с таким даже и не есть вместе… Извергните развращенного из среды вас» (1 Кор. 5, 11, 13). «Какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?» (2 Кор. 6, 14). В христианстве вера неотделима от нравственности, от исполнения заповедей. Исполнение заповедей есть действование любви. «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди», — сказал Христос. Вера не может быть не действующей, не любящей. «Все… прекрасно, если веруете с любовию», — писал в начале II века св. Игнатий Богоносец [91] . «Старайтесь… благоуспевать плотью и духом, верою и любовию» [92] . «Вера есть Плоть Господа, любовь — Кровь Иисуса Христа» [93] . Как в литургии мы принимаем и Плоть, и Кровь Господню, так и в своей христианской жизни мы должны осуществить не одну веру, но и любовь, или, по слову апостола, «веру, действующую любовью» (Гал. 5, 6). Действование любви и есть христианский подвиг. Вне его, вне любви обескровленная плоть веры умирает. Нераскаянный грешник сам отлучает себя от Тела Христова, от Его Церкви, и тем самым не может участвовать в ее таинствах.

«…Будем жительствовать достойно Главы нашей… — пишет преп. Феодор Студит, — как сотелесники и соучастники и сонаследники Христовы… Оскверняющий тело уже не член Тела Христова, то же злопамятствующий или другой какою–либо страстью обладаемый, и потому недостоин причащаться Святых Тайн» [94] .

Недопускаемые к причастию грешники выходили из храма перед началом главной части литургии.

Так было в древней Церкви. Но еще в ее средние века, в XI веке, преп. Симеон Новый Богослов советовал людям грешным, хоть уже принесшим покаяние и не находящимся под церковным запрещением, но еще недостаточно себя освятившим новой, чистой жизнью, воздерживаться от причастия, пока, — пишет преп. Симеон — «помысел твой и расположение твое не отложатся от злых дел греховных, пока не стяжешь твердаго намерения никогда уже не оставлять Добрых дел и… (пока. — С. Ф.) совершенно не возненавидишь грех». Пока же этого нет, «когда совершается Божественная литургия и священник или диакон скажет: «Елицы оглашеннии, изыдите», выходи из церкви, и становись в преддверии храма, и,., вспоминай о грехах своих, и плачь. Потом, когда кончится Божественная литургия, можешь опять входить в церковь» [95] . «…Тебе следует стоять за дверьми церкви, как оглашенному… Ибо оглашенным следует называть не толь ко невернаго (еще не крещенного. — С.Ф.), но и всякого, кто не зрит славы Господа откровенным лицем ума своего» [96] .

Другой учитель Церкви — Симеон, архиеп. Солунский (XIV—XV века), это правило о несмешении в общении Таинства членов Церкви с теми, кто сами себя из нее вывели своими нераскаянными грехами, относит и к выниманию частиц из просфор. «Будучи внесена в чашу, — пишет он, — (частица. — С. Ф.) соединяется с Кровию. Поэтому душе, за которую была принесена эта частица, ниспосылается благодать: общение духовное. Если душа благочестива или и согрешивши покаялась, невидимо приемлет (она. — С. Ф.) общение Духа, часто же и телесную обретает пользу. Но если кто совершает грех и от него не отступает, делая себя негодным для общения (в Таинстве. — С. Ф.), в осуждение тому будет и принесенная о нем жертва. Посему иерей должен внимать и не принимать приношения от такового и не возносить жертв за таких, которые грех бесстыдно совершают, чтобы и самому с ними не осудиться. От сего искушения и скорби происходят. «Сего ради, — говорит Павел, — многие из вас немощны и больны, и не мало умирает» (1 Кор. 11, ЗО)» [97] .

При том духовном невежестве, которым отличается наша церковная эпоха, трудно предположить возможность соблюдения этого указания. Но надо хотя бы знать о нем и о всей той тревоге, которую проявили руководители Церкви в древности, начиная с апостолов, о том, чтобы святыня Церкви была в святых руках, чтобы в общении этого Таинства не оказалось среди учеников снова Иуды. На Тайной вечери он был попущен — «да сбудутся Писания». Но это попущение есть страшное предупреждение на будущее и призыв к бдительности Церкви. Это надо знать и для себя лично, «да не в суд или во осуждение будет мне причащение пречистых Тайн» [98] . Апостольским предупреждением об опасности недостойного причащения полны наши молитвы перед причастием и после него: «Да не опалиши мене, Содетелю мой!»

Древнее отношение к причастию созидается как бы из двух противоборствующих сторон: стремления как можно чаще соединяться с Господом и страха причаститься в осуждение себе, «в опаление себя». Первое — устремление к еженедельному, ежедневному причащению, второе удерживает от него иногда на долгое время. Чтобы понять правду божественного страха перед бременем Таинства, приведу рассказ о преп. Филимоне. «Удостоен будучи пресвитерства, давно–давно, и так преискренно коснувшись небесного и жизнию и разумом, он всячески избегал Божественных священнодействий, как бремени… И Божественных Тайн причащаться, несмотря на такую постоянно опасливую жизнь, не причащался, когда случалось ему входить в общение и беседовать с людьми… А когда намеревался причаститься Божественных Тайн, то пред этим долго Докучал Богу, умилостивляя Его молитвами, псалмопениями и исповеданиями. Ужасался он гласа иереева, который возглашает при сем, говоря: «Святая — святым». Ибо в это время, говорил он, вся Церковь полна бывает святых ангелов и м Царь сил, таинственно священнодействовав и хлеб и вино претворив в Свое Тело и Кровь, чрез святое причащение вселяется в сердца наши. Почему, присовокуплял он, надлежит нам лишь непорочно и чисто и как бы вне плоти бывая без всякого сомнения и колебания дерзать на святое причастие пречистых Христовых Тайн» [99] .