Чтение онлайн

Кто в их семье давно созрел к отъезду - дочь Аллочка и её муж Лёва. Он, кроме еврейской фамилии Гишвалинов, обладал всеми другими отличительными особенностями настоящего еврея и был по уши сыт антисемитизмом, который, несмотря на его кандидатскую степень и большие способности, не позволял ему подняться выше должности старшего научного сотрудника в исследовательском институте пишевой промышленности. Они готовы были воспользоваться любой возможностью покинуть страну, но помочь им это сделать сейчас по степени родства мы не могли.

Складывалось так, что на интервью мы должны были ехать только с Верочкой и примкнувшей к нам тётей Полей, а все другие наши родственники оставались здесь в ожидании других возможностей для отъезда или в процессе созревания к этому.

О предстоящей в марте поездке нашей семьи в Москву знали только близкие родственники. Даже друзья не были посвящены в эту тайну. Её разглашение могло стоить мне не только увольнения с работы под любым удобным предлогом, но и осложнений с выдачей загранпаспорта по мотивам допуска к секретной документации или другим надуманным причинам. Могла лишиться по этим же причинам своей должности и Верочка. Неприятна была бы и молва по этому поводу.

Всю подготовительную работу и оформление необходимых документов к интервью взяла на себя Анечка. Приходилось только удивляться её внезапно раскрывшимся способностям к выполнению этой непростой работы. Ей, которой всю жизнь трудно было даже письмо написать, пришлось заполнять массу анкет и других бумаг, большинство из которых были на английском языке, но она с этим прекрасно справилась. Были у неё, конечно, языковые трудности (в школе и институте мы изучали немецкий), но она успешно их преодолевала при помощи словарей, которыми мы к тому времени успели обзавестись.

Пользуясь своим служебным положением, я договорился с одним из наших заказчиков о бронировании мест в гостинице на всю семью, под предлогом выезда на празднование юбилея нашего столичного родственника. В то время было совсем непросто определить несколько человек на ночлег в центре Москвы.

С помощью друзей удалось купить билеты на поезд “Могилёв-Москва” в оба конца, и вечером десятого марта вся наша семья отправилась на интервью. Поезд прибыл на Белорусский вокзал в шесть утра и через полчаса мы уже были на улице Чайковского, где тогда размещалось американское посольство. Несмотря на ранний час, у здания стояло уже несколько сот человек.

В Москве оказалось намного холоднее чем в Могилёве, весной здесь ещё и не пахло. Лежал снег и было морозно. Я отправил женщин и детей в только что открывшееся кафе погреться и позавтракать, а сам остался в очереди. Здесь были люди изо всех концов нашей необъятной Родины. Некоторые добивались гостевой визы, но большинство желало навсегда покинуть страну.

Мне раньше казалось, что статус беженца получают в основном евреи, стремящиеся убежать от антисемитизма и дискриминации. На самом деле в тот день они здесь были не в большинстве. Многие русские, украинцы и белоруссы говорили о преследованиях, которым они подвергались в связи с принадлежностью к некоторым религиозным сектам. Армяне рассказывали, что бежали из Баку, где начались погромы со множеством человеческих жертв, а литовцы, эстонцы и латыши утверждали, что подвергаются гонениям из-за их стремления к независимости от России. Были в очереди и азербайджанцы, и грузины, и представители других национальностей и этнических групп. Все они причисляли себя к гонимым в стране, где дружба народов считалась основополагающим принципом существования государства, а преследования на расовой, национальной и религиозной почве были по закону уголовно наказуемыми.

Много было и евреев. Они приехали из Украины и Молдавии, Белоруссии и России, Средней Азии и Кавказа. Были и местные жители - москвичи. И каждый со своей историей и основаниями просить статус беженца. Хоть в стране уже несколько лет властвовала демократия и гласность, говорили шёпотом, опасаясь, на всякий случай, доносов.

Очередь двигалась быстро и в полдень мы оказались у калитки постового милиционера, который следил за порядком, требуя оставлять сумки и металлические предметы за оградой посольства. Хоть мы и беспокоились за сохранность своих вещей, пришлось всё оставить под присмотром чужих людей, что были дальше нас в очереди.

У окошка в вестибюле долго проверяли наши документы, потом разрешили подняться на второй этаж на интервью. Семьи в полном составе, включая детей и престарелых, приглашались в одну из освободившихся комнат, где проводились собеседования. Как мы успели заметить, они продолжались не более десяти-пятнадцати минут.

Вскоре и нас пригласили в комнату, где за стеклянной перегородкой сидел уже немолодой мужчина. На ломаном русском языке он вежливо представился офицером службы иммиграции и натурализации США, назвал своё имя и удостоверился в явке на интервью всех членов нашей семьи.

После нескольких формальных вопросов по моей анкете, офицер попросил подробно рассказать каким преследованиям и гонениям я подвергался, почему решил эмигрировать из СССР. Мне показалось, что слушал он меня невнимательно и мой рассказ воспринял с недоверием. Когда я закончил говорить, офицер с нескрываемым недовольством заявил, что по моему образованию и служебному положению не видно, что я подвергался дискриминации, а от бытового антисемитизма никто не застрахован и в Америке. Он утверждал, что если все взрослые в нашей семье смогли получить высшее образование, а я стал генеральным директором крупного промышленного предприятия, то ни о какой дискриминации в отношении нас не могло быть и речи. Не говорило об этом и моё полувековое пребывание в партии.

Чтобы убедить его в существовании государственного антисемитизма и целенаправленном преследовании меня на национальной почве, я предъявил ему постановление КНК БССР об освобождении от занимаемой должности и привлечении к судебной ответственности. Я положил перед ним папку с вырезками из центральных, союзных и республиканских газет, где меня обзывали жуликом, ловкачем и проходимцем, обвиняли в должностных преступлениях и присвоении государственных средств, затем постановление областного суда, признавшего меня невиновным во всех предъявленных мне обвинениях.

После долгого и внимательного ознакомления с документами и газетными публикациями, офицер попросил оставить их ему, заявив, что больше вопросов к нам нет и велел прийти за решением к концу рабочего дня.

Полной уверенности в том, что представленные доводы будут признаны убедительными и станут основанием для положительного решения у нас не было, но по поведению офицера в конце интервью, выражению сочувствия на его дице можно было догадаться о его добром расположении и доверии к нам.

С волнением ждали мы результатов интервью. У Анечки от напряжения и усталости болела голова, а дети, не понимая всей значимости происходящего, требовали чего-нибудь пожевать. Мы зашли в ближайшее кафе и заказали обед. Когда вышли на улицу, немного распогодилось. Блеснуло солнце и стало теплей. Было только три часа дня и до получения ответа оставалось ещё несколько часов. Чтобы убить медленно тянущееся время, кружили по тротуарам вдоль посольства, изучая архитектуру зданий и любуясь иллюминацией центра Москвы.