Чтение онлайн

В полдень нас привезли в село Гойсты: там где нашей группе предстояло жить и работать. Разместили по домам, где ещё утром жили чеченцы. Во всём чувствовался их внезапный и поспешный уход. Коровы, свиньи и лошади ещё доедали оставленный хозяевами корм, повсюду были разбросаны предметы домашнего обихода, хозяйственный инвентарь, посуда, одежда и обувь. Скулили собаки, метались по дворам кошки и домашняя птица.

Как потом рассказал нам Исидор Маркович, операция выселения жителей из Гойсты и из других населённых пунктов Чечено-Ингушской республики, проходила по заранее чётко разработанному сценарию, который сохранялся в секрете и начал осуществляться одновременно утром 23-го февраля.

В этот день чеченцам и иигушам был объявлен Указ об их выселении, которому подлежали все без исключения независимо от возраста, состояния здоровья, партийности, занимаемой должности, звания и былых заслуг.

Каждой семье был установлен предельный небольшой лимит груза, который разрешалось увозить с собой. Этот максимальный вес был одинаковым для Председателя Совета Министров Республики, Героев Советского Союза, простого колхозника или рабочего. На сборы было отведено несколько часов.

Указ приводился в исполнение органами НКВД, жестокости которых могло бы позавидовать даже гитлеровское гестапо. Под конвоем вооружённых солдат чеченцев и ингушей на машинах доставили к ближайшим железнодорожным станциям, погрузили в товарные вагоны и отправили в далёкую Среднюю Азию и Казахстан.

В нашем селе было образовано два студенческих отряда, одним из которых руководил Пробст, а руководить другим поручили мне. У каждого отряда были свои обязанности. Ребята нашего отряда должны были ухаживать за скотом. На всё поголовье крупного рогатого скота, свиней, лошадей и баранов была составлена опись, а домашняя птица учёту не подлежала и её разрешалось использовать на питание студентов.

В домах, погребах и сараях осталось много картофеля, овощей, фруктов, различных варений и солений.

Приходилось много работать, но за это мы были вознаграждены вкусным и обильным питанием. По вечерам сидели дома, так как ходили слухи о возможных набегах чеченцев, оставшихся в горах. Страх, однако, оказался напрасным и за всё время нашего пребывания в Чечне не было ни одного случая появления горцев в нашем, а также и в других сёлах их бывшей республики.

Во всём том что произошло тогда в Чечне мы не могли разобраться или хотя бы мало-мальски понять, но внутренне ощущали только одно, что с чеченцами и ингушами обошлись жестоко и несправедливо.

Не знали мы ещё тогда, что такая же участь постигла тогда крымских татар, немцев Поволжья и готовилась также для евреев.

Более месяца работали мы в чеченской деревне Гойсты, пока не передали трудовую вахту новым хозяевам, прибывшим сюда из многих областей России и Украины.

После летней сессии наша группа выехала на геологическую практику в район Военно-грузинской дороги. Руководство практикой осуществлялось деканом факультета Выдриным, который оказался не только высоко эрудированным специалистом в этой области, но и прекрасным организатором.

Подымались рано и работали весь световой день. Хоть мы ужасно уставали, преодолевая ежедневно десятки километров по трудно-проходимым местам в горной местности, но были в восторге от удивительной красоты живой природы Кавказа и познаваемых тайн преобразований земной коры за все геологические периоды её существования.

Во время походов и экскурсий Выдрин отбирал материалы и образцы для институтского музея и своих научных работ. Любой камень в его руках оживал и раскрывались тайны его возникновения и преобразований. Для него не существовало слова камень. Все камни были горными породами тектонического, вулканического, осадочного или иного происхождения. Многие образцы представляли научный интерес и он мог о них рассказывать часами. Ему жаль было с ними расставаться и он бережно укладывал их в свой заплечный рюкзак. Когда его мешок был заполнен до предела мы стали класть образцы в свои мешки и по мере сил несли эту тяжесть на себе. Так как в группе, кроме меня и Рувки, были одни девушки, то нам пришлось брать на себя большую долю груза и мы с трудом двигались под его тяжестью.

В один из последних дней практики, я случайно оступился на крутом спуске, свалился с узкой тропинки в обрыв, который, на моё счастье, оказался не очень глубоким.

Как потом выяснилось в областной больнице, в результате удара при падении, усиленного грузом камней, на месте прошлого ранения образовалась трещина, которая привязала меня к больничной кровати на долгие два месяца, лишив летних каникул и запланированной поездки в Немиров, который в марте 1944-го года был освобождён от немецкой оккупации.

В больнице я окончательно осознал, что настоящего геолога из меня не получится и что пришла пора подумать о смене специальности. С такими намерениями я и явился к Даниилу Осиповичу, как только меня выписали из больницы. Он внимательно меня выслушал и, как мне показалось, понял мотивы моей просьбы, но подписать заявление о переводе на технологический факультет отказался. Он успокаивал меня тем, что после института возьмёт к себе в помощники и создаст все условия для успешной работы. Выдрин для меня всегда был непререкаемым авторитетом и я был вынужден согласиться с его доводами.

Ещё находясь в больнице, получил короткую открытку от Сёмы, из которой узнал ужасную новость о его тяжёлом ранении при форсировании реки Миусы, под Таганрогом. Сёма не приводил подробностей о характере и тяжести ранения. Это было не в его характере. Но из того, что он находится сейчас в Харькове в клинике профессора Хмельницкого, ставшей теперь военным госпиталем, я понял, что ранение его серьёзно. В этом не трудно было догадаться и потому, что Сёма не обещал скорой встречи и предупреждал, что лечение будет долгим. Всего этого было достаточно, чтобы понять, что речь идёт о его жизни и что мне нужно немедленно ехать к нему.

Боль в ноге ещё не позволяла ходить с помощью палки и мне пришлось вновь вернуться к костылям.

Получив двухмесячную стипендию и отоварив на два дня вперёд хлебную карточку, я отправился на вокзал и без билета, привычным для себя способом, устроился в тамбуре пассажирского поезда «Баку-Москва», которым к утру добрался до Ростова, где сделал пересадку на первый же поезд в направлении Харькова.

Если бы даже у меня и были деньги, то купить билет было тогда невозможно. Поезда шли переполненными, так как много людей возвращалось домой из эвакуации после освобождения большей части Украины и Белоруссии. Даже в тамбуре таких как я оказалось довольно много и нельзя было не только прилечь, но даже и присесть. Всю дорогу я думал о Сёме, его трудной жизни, о его вечном служении своим родным и близким, партии, в идеи которой свято верил, Родине, которую беззаветно любил.

Харьков встретил проливным дождём. Вокзал был разрушен при многократных бомбёжках ещё в 1941-ом году и все его службы временно располагались в большом четырёхэтажном здании, находящемся в некотором отдалении от огромной и шумной привокзальной площади.

Пока добрался до вокзала промок до костей. В одном из закоулков первого этажа нашёл справочное бюро, куда стояла большая очередь. Мой внешний вид и костыли вызвали жалость стоявшей впереди меня старушки, которая упросила очередь пропустить меня к окошку.