Чтение онлайн

Он ждал моего прихода и сидел за столом, попивая чай с лимоном. Как только я вошел, Сёма предложил мне следовать за ним и мы медленно спустились на первый этаж, где размещалась администрация госпиталя. Он постучал в дверь военкома и попросил разрешения войти. Хозяин кабинета, немолодой уже человек в чине подполковника, вышел навстречу и поздоровался за руку с каждым. Сёма представил меня, как своего брата, инвалида Отечественной войны, студента четвёртого курса нефтяного института, приехавшего навестить его впервые за время войны. Он также поведал комиссару о моём добровольном уходе в Армию в неполные семнадцать лет и тяжелых ранениях на фронте, после которых меня чудом вернули к жизни.

Военком задал мне несколько вопросов относительно моего участия в боях, теперешней моей жизни и спросил чем он мог бы нам помочь. Сёма попросил разрешить ему отдать мне его обмундирование, которое ему не скоро понадобится, а мне бы как раз пригодилось, так как я совсем оборвался, а с деньгами у бедного студента туго.

Меня удивила и смутила нескромная просьба брата, но комиссар без лишних слов написал записку на склад вещевого довольствия, вежливо попрощался с нами и пожелал мне счастливого пути, успехов в учёбе и жизни. Мы с Сёмой от души поблагодарили комиссара и отправились на склад, где мне выдали полный комплект офицерского обмундирования.

Дора Абрамовна принесла горячий завтрак на двоих, но Сёма почти ничего не ел и выглядел опять очень бледным и уставшим. Наверное, такие нагрузки были ему уже не под силу. Он улёгся в кровать с чувством исполненного долга, будто проделал большую физическую работу.

На столе стояло большое блюдо с яблоками, грушами и сливами, которые мы вчера купили на базаре и Сёма угостил фруктами всех соседей по палате. Они были вкусными, но и к ним он не проявил большого интереса.

Отдохнув немного, Сёма велел мне вынуть его вещмешок из пристенного шкафа и показал всё его содержимое. Там были фотографии наших родителей, всей нашей семьи, Шуры, Зюни, Полечки, много любительских снимков его фронтовых друзей, вырезки из газет о боевых действиях его дивизии, медаль «За боевые заслуги» и орден Боевого Красного Знамени. Были там многочисленные ответы на его запросы по розыску всех наших родственников. Хранил он также все мои письма. Сёма просил забрать всё это с собой и сохранить до его возвращения.

Я побоялся, что это может отрицательно сказаться на его моральном состоянии и отказался забрать его личные вещи.

В тот день я изложил ему свой план поездки в Немиров для розыска Шуры, Полечки и Андрея и организации их приезда в Харьков. Он одобрил мои намерения, обещал подготовить и подписать у военкома письма об оказании мне помощи в билетах, и дал мне около двух тысяч рублей на расходы, связанные с поездкой.

На следующий день я поехал на вокзал для выяснения возможности приобретения билета на Винницу. Единственное, что удалось узнать, это то, что два раза в неделю туда отправляются так называемые «пятьсот весёлые» поезда, состоящие из товарных вагонов без нар, в которых домой возвращаются эвакуированные в 1941-ом году из прифронтовых городов семьи евреев и партийной элиты. «Пятьсот весёлыми» их прозвали потому, что их номера начинались цифрой 500, а пассажиры испытывали радость возвращения домой после долгих скитаний в эвакуации.

Билетов на ближайшие несколько дней уже не было и я решил ехать испытанным способом в тамбуре или на крыше вагона.

Вечером того же дня я попрощался с Сёмой и утром отправился на вокзал.

В Немирове, как мне показалось, мало что изменилось с того памятного дня 9-го июля 1941-го года, когда я с колонной допризывников покидал это местечко за две недели до прихода туда немцев. Я прошёл с вокзала по знакомым улицам в направлении Шуриного дома и почти не замечал следов войны и трёхлетней оккупации. Дома, разрушенные бомбёжкой или обстрелом города, были либо снесены и на их месте появились аккуратные скверики или цветочные клумбы, либо были отремонтированы и восстановлены в прежнем виде. Городок внешне мало пострадал от войны и выглядел таким же уютным, зелёным и красивым, как и прежде. Но так оказалось только с первого взгляда.

Мой внешний вид, офицерское обмундирование, не соответствующее по размеру, росту и фигуре, изуродованное шрамами лицо с повязкой на левом глазу и негнущаяся в колене нога привлекали внимание прохожих. Ещё не доходя до дома Шурыных родственников меня остановила молодая девушка и спросила не нуждаюсь ли я в какой-нибудь помощи. Я ответил, что разыскиваю свою сестру Полечку, которую оставил здесь в 1941-м году.

– Вас не Нюничкой зовут?
– Спросила девушка. Когда я согласно кивнул головой, она взяла меня под руку и велела следовать за ней.

По дороге она представилась: Ирина, и сказала, что хорошо знает Полечку, и что она больше не живет у Шуры, которая выгнала её ещё до прихода немцев. Все эти годы Полечку прятали тётя Анюта и Тётя Люба, и с Шурой она больше ничего общего не имеет.

Мы шли по хорошо знакомой мне улице и, когда уже подходили к домику тёти Анюты, Ирина вырвалась вперёд и вбежала во двор с криком:

– Нюничка приехал! Нюничка приехал!

На её крик выбежала Полечка, которая смеясь и рыдая повисла мне на шее, осыпав поцелуями и измочив всё моё лицо слезами.

Оказавшаяся рядом тётя Анюта расцеловала меня и велела идти в хату. Женщины быстро накрыли на стол, налили каждому по полному гранёному стакану сахарного самогона и подняли тост за встречу. Из разнообразных закусок запомнилась яичница с салом, поданная в огромной сковороде, которой с трудом нашлось место на столе, заполненном свежими овощами, различными солениями и квашениями.

За обедом я узнал полную ужасов историю спасения Полечки от, казалось неминуемой, гибели. Говорила больше других Ирина, которая не только хорошо знала подробности этой почти неправдоподобной истории, но и сама принимала в ней деятельное участие.

Из Ириного рассказа я понял, что, когда 22-го июля 1941-го года в Немиров вошли немцы и Шура потребовала от Полечки немедленно уйти из города, тётя Анюта устроила ей убежище в своём погребе и велела не покидать его без её разрешения. Соблюдались строгие меры предосторожности и ничто не вызывало подозрения соседей и посторонних лиц. Когда же появились первые объявления немецкой администрации о регистрации оставшихся в местечке евреев и ответственности граждан за их укрывательство, Шура запретила тёте Анюте прятать у себя Полечку и настаивала на отправке её обратно в Красилов, откуда её привезли в первые дни войны.

Тётя Анюта убеждала Шуру, что этого делать нельзя, что в Красилове её ждёт погибель вместе с родственниками. Здесь же никто не знает, что она еврейка. Ни по внешнему виду, ни по акценту она ничем не отличается от её украинских сверстниц. Она брала всю ответственность на себя и просила не вмешиваться, но Шура настаивала на своём, угрожая в противном случае заявить в полицию. В тот же день она отправила Полечку на вокзал, собрав небольшой узелок с продуктами на дорогу.

В дождливый осенний вечер Полечка отправилась на вокзал, но, как оказалось, поезда из Немирова уже не шли, пути были разрушены бомбёжкой и она, в полном отчаянии, была вынуждена примкнуть к группе евреев, возвращавшихся под конвоем полицаев в гетто, после выполнения каких-то работ на стройке. Под холодным дождём она промокла до костей и тяжело заболела. У неё была высокая температура и всё её тело покрылось чирьями. Две недели лечили её в гетто еврейские женщины и еле возвратили к жизни.

Подросток Лёва, убежавший из гетто, чтобы добыть что-нибудь съестное, рассказал тёте Анюте о нахождении там Полечки и её тяжелой болезни. С помощью подкупленного полицая и мальчика Лёвы удалось вывести Полечку из гетто и спрятать у Любы Роик - родственницы тёти Анюты, где она и находилась до освобождения Немирова от немцев. Тётя Анюта и Ирина Прысич помогали Любе продуктами, лекарствами и всем необходимым для содержания и лечения Полечки, укрывая её от полицаев и гестапо. Её убежище сохранялось в тайне от соседей, всех посторонних и даже родственников подобных Шуре.