Чтение онлайн

Давайте представим себе на этом фоне современной поэзии и на этих технологических нормах и гос - стандартах стихосложения, что Пушкин родился в 1930-м году. Году к 45-му, где бы он публиковался со своей эпатажной и свободолюбивой лирикой? Или – Лермонтов со своей «страной рабов, страной господ»? Ведь, так или иначе, при любой государственной системе, есть и те и другие и рабы и господа и челядь и сатрапы. Всякая власть дает слишком много свободы стать полубогом – и часто людям мелким, ничтожным, корыстным, недалеким, серым.

В том числе и в литературе.

Был ли тогда у нас при всем этом у нас Пушкин или Лермонтов?

А родись он в 1950 году? А в 1960-м?

Сейчас бы его стихов и не заметили – даже если бы кто-то и стал публиковать. Даже хлесткие и дерзкие эпиграммы вызывали бы малое удивление – да и то в Интернете. Эпиграмм теперь не публикуют. И, вероятно почти не пишут.

Если только не считать эпиграммами стихи Дормидонта Народного.

«Нет ни креста на вас,

Ни полумесяца,

Веревки даже нету

Чтоб повеситься».

Впрочем, это стихи тех, про кого они написаны, не заденут. Предметы старины их даже в глаза не увидят на своей вилле в Ницце. Бесстыжих и нечестных поэзией не проймешь.

Притом, что толпа, чернь, определяет теперь, что ладно ныне в стихах, а что – нет. Лит - чернь – те же жадные и завистливые мещане, говорю здесь о лит. критиках, восхищающимися ничего незначащими для общества лингвистическими выкрутасами очередной летучей мыши.

Среди же патриотов многие пытаются продолжать традиции Есенина – полностью оторвавшись и от России и от деревни.

Но зачем поэту вообще повторяться? Если сам Есенин категорически и пророчески заявил: « Я последний поэт деревни».

Да и в деревне поэты теперь не живут. Ибо жить на селе в наше время и остаться там человеком – это подвиг, знаете ли, граничащий с затворничеством и одиноким подвижничеством.

Но как бы ни были многолюдны, шумны, бойки, столичные залы поэтических и писательских собраний, конкурсы в Липках, куда неизвестно кто кого выбирает, какая бы не шла в журналах и издательствах подковерная возня за премии и гранты, меткости места в литературе и крепости кресла в поэзии, – а муза живет сама по себе вдали от сборищ и толп. В Михайловском, на хуторе Бутырки, в Шахматово или Ельце, в деревне Никола, или в каком-нибудь бога забытом Мухоморске, на окраине в дырявом домушке. Кто знает!

И если у нас сейчас есть 5-6 настоящих поэтов, пока в литературных журналах не видно их стихов с «лица необщим выражением», то вероятно, проявятся их стихи потом.

Но у всех есть Интернет. У большинства наверняка - только пишущая машинка. Может быть, как и Рубцов, они, эти поэты, даже нигде не работают – влачат жалкое существование. Страдают.

Страдания некоторых, особенно поэтов, очищают. Это древняя византийская истина.

А, возможно, мы их стихов так и не прочитаем до самой старости – рукописи сожалению, в этом мире и горят, и мокнут, их выбрасывают на помойку этакие провинциальные разбитые Верки Сердючки. А в бумажной литературе нашей лит чернь стрижет поэтические кусты по ранжиру - чтобы не слишком то выделялся из общей массы. Как кусты в Версале.

Может быть, для кого-то и красиво, ровно, аккуратно, причесано, без шероховатостей – но мертво. Мертво.

И возникает глобальный, очень щепетильный, неуютный вопрос: где теперь в России русская литература?

Не литжурналы ли виноваты со своими критериями и шаблонами в том, что ее нет?

Где у нас теперь Николай Глазков? Где Северянин? Соловьев? Где у нас «великий русский классик» Лев Толстой со своими шумными и спорными проповедями «кельи под елью»? Все равно, актуально, тихо, гладко. Мертвое болото!

Нет теперь ни «Философского общества», ни журнала «Нива», ни «Отечественных записок», ни множества центральных газет, публикующих рассказы, стихи и поэмы. Не 1812год, господа! Все – измельчало, опошлилось, опустилось.

Вот и не видно в журналах ни «Анны Снегиной», ни «Воскресения», ни «Руднина», ни тем паче - «Евгения Онегина». Все мелко плавают, неглубоко дышат, боясь, проговорится.

Боясь шиканья лит тусовки вокруг – тупой чавкающей, крикливой, суда лит салона или своего диссидентского кружка.

Нет не одного полностью свободного журнала – от идеологий и привычных доморощенных теорий.

И уж никто из наших литераторов не сидит месяцами в Михайловском, никто не живет по гостиницам в Орле или Ельце, никого ни сослали куда-нибудь в Парзи или Камбарку. Россию наша нынешняя официозная литература знает наездом.

Получает себе Кремлевские зарплаты – и «скорбит вместе с народом». Как Президент, депутаты Госдумы, Кремлевские министры и поп-звезды – в тяжелые моменты истории.

Давайте допустим, что Пушкин всю жизнь просидел в квартирке на Мойке, никуда бы не выезжал. О чем бы он писал? О виде из окна электрички или поезда – по пути на песочек в Сочи? О пляже в Адлере? О том и пишут «поэты» и писаки демократического лагеря!

Это - русская литература? О чем бы писал не высланный Салтыков-Щедрин? О чем бы писал Федор Михайлович, не побывав в Казахстане на каторге?

Это - тоже очень большой, колючий и не каким «Мазевым» критикам не замечаемый вопрос! Сиди себе в Лит салоне в Москве или в роскошном, мягком купе «Красной Стрелы», а то в бархатном салоне «Боинга» по пути в свою квартиру на Брайтоне или в Иерусалиме - и будешь ты, брат, русский Пушкин!

То-то и оно!

Это к проблеме о том, почему у наших великих такая на первый и мало мудрый кухонный взгляд обывателя беспутная и жестокая судьбина. А может, холеные господа от литературы, это вовсе не рок, не слепая дура Мойра,… а все-таки воля и рука Божия!

Которая вас - то и не коснулась никак. Тепло, приятно, уютно, мягко. Чего ж таки еще в жизни хотеть?

Воистину: «Многие скорби праведному, и от всех избавит его Господь».

Обычно – поэта избавляет смертью: на дуэли, или в пьяной драке в недавно полученной уютной квартирке на первом этаже, или еще как…

Какая разница? Умирать, знаете ли, всегда и при любой смерти тяжело, неуютно, холодно, и вообще как-то так одиноко. Коньячка из бара и лимончик на вилочке не поднесут! Неуютно помирать - как и жить, точнее, дрожать, мучатся, зябнуть и скукоживаться на рынке жизни поэту. Особенно в этой нерусской нынешней не литературной России.

Не 1912 год, господа!

А скажут, пожалуй: «Не хватило воздуха».

Бедная русская литература!

Вначале было Слово…