Чтение онлайн

Я снова потрепал ее по загривку, но теперь уже с определенной долей брезгливости, и она приняла мою ласку, наклонив морду к земле, с громким восторженным сопением. Я предложил ей познакомиться и протянул свою руку. Она села, и села так, что, казалось, легла. Радуясь и, по-видимому, так своеобразно смеясь, стала семенить передними лапами, качать вверх вниз головой, шумно, резко, но весело выдыхая воздух через ноздри, словно чихая. При этом собака беспрестанно облизывалась и делала это как-то очень старательно, словно прихорашивалась, как всякая женщина перед важной встречей. Я переспросил, будем ли мы знакомиться. Шарка в этот раз не заставила себя долго ждать и в ответ тут же подала мне лапу. Мне пришлось вслух подивиться ее сообразительности. Впрочем, подобного рода восхищения я высказывал в будущем ещё не раз. В знак подтверждения своего восторга я решил ее угостить бутербродами с колбасой, которые принес с собой на смену.

Когда я вынес пакет с ужином, из конуры выскочили четыре лохматых и неуклюжих комочка размером меньше Шарки, но формами напоминавшие ее. Не составило труда догадаться, что это были щенки собаки, по-видимому, привлеченные острым запахом домашней колбасы. Однако Шарка не громким рыком отогнала их обратно в конуру и сама с удовольствием съела бутерброды, не побрезговав в отличие от моего домашнего кота даже булкой. С этого знакомства, которому в тот момент я не предал особой важности, и началась наша совместная служба, имевшая местами мистическое и пугающее, но все-таки доброе продолжение и к сожалению печальный конец.

Вскоре подошел Шофер только, что заехавшей машины. Он был среднего роста, крепкого телосложения, с простыми, но несколько крупными чертами лица. Внешне человек как все, которого вряд ли отметишь в потоке людей. Мы представились друг другу и зашли в сторожку. Наша беседа в тот вечер была короткой, но бурной. Он громко разговаривал, расспрашивал меня о том, кто я и от куда и, не дожидаясь ответа, словно вслух беседовал сам с собой, начинал рассказывать что-то свое. При этом Шофер жестикулировал и двигался так, будто пританцовывал. С его лица не сходило замечательное выражение постоянного удивления. За считанные минуты он сменил несколько тем, каждый раз подытоживая свою речь фразой яркой, но как-то не вязавшейся с канвой разговора.

Например, поведав мне о том, сколько ворует начальник парка, в то время как простой шофер немалым горбом выбивает свою копейку, он после короткой паузы заключил:

– Пень лысый этот Горбачев!

Узнав о том, что я недавно женился, он переспросил:

– Ну и как?

Я начал рассуждать о том, что заставляет женщину так радикально меняться после заключения брака, и он тут же перебил меня:

– Правильно, все бабы – дуры. Никогда не женись второй раз.

Однако, этот человек почему-то понравился мне своим экспрессивным и нелогичным поведением, являвшимся вычурной выкройкой украинского характера. Наша первая встреча, впрочем, как и большинство следующих, закончилась тем, что мы выпили, в этот раз не закусив, по стакану самогона, бутылку которого Шофер по-жонглёрски виртуозно выхватил из-за пазухи своей куртки. После этого он удалился.

Общение с Шофером и выпитое спиртное взбудоражили меня и даже подняли настроение. Во мне опять проснулось любопытство ко всему новому, что сегодня находилось вокруг меня. Пропускной пункт размещался в одном здании со службой горюче-смазочных материалов и бухгалтерией. Входная дверь с улицы вела в небольшой коридорчик, где располагались с одной стороны помещение сторожки, с другой – помещения служб. Воспользовавшись ключами, висевшими в сторожке, я прошелся по соседним комнатам. Удовлетворяя свою детскую страсть, я искал любые признаки интимной жизни тех людей, которые здесь обитали днем. Любовные открытки, пакетики из-под презервативов, флакончики парфюмерии, сточенные тюбики губной помады, лекарственные средства, старая стоптанная обувь, любое из чего-то интимного, что несло бы в себе секретные человеческие запахи. Я выдвигал полки столов, залезал на пыльные антресоли, но всюду находил только обломки канцелярских карандашей, пустые стержни из-под шариковых ручек, ржавые скрепки, кнопки, пустые или заполненные бухгалтерские бланки, и ничего из того, что говорило хотя бы о половой принадлежности людей, которых всем этим пользуются.

Мне не поддался только полированный под красное дерево шкаф, закрытый на ключ. Взламывать его я не отважился, поскольку не знал смогу ли восстановить замок или просто закрыть шкаф обратно. В этой игре для меня существовало одно неукоснительное правило – моя собственная тайная жизнь должна была остаться никому неизвестной. Самым значительным, что смогло привлечь мое внимание, были электрическая печатная машинка «Ятрань» и пожелтевший от дурной воды графин с надетым на его горлышко граненым стаканом. Чтобы утолить законно появившуюся после выпитого спиртного сухость во рту я выпил из графина немного воды. Но ее тухлый хлорированный вкус сразу же вызвал у меня изжогу. От отвращения я сплюнул на пол и даже не стал растирать плевок по грязному полу. Я как-то вдруг осознал, что, оказывается, у меня не было нужды прятать здесь собственные следы: мир этой комнаты был холоден, материален и равнодушен к моему пребыванию в нём. Я был здесь даже не чужим, я был просто ненужным, посторонним существом. И в не моих желаниях и силах было изменить что-то. Окружающему это было не нужно, равно как не было нужно и мне.

Я бросился к телефону и позвонил домой, спасаясь от лихорадочного озноба, охватившего меня вдруг. Но сонная Лёля несколько раздраженным голосом сказала, что хочет спать и, на всякий случай запомнив мой рабочий телефон, попросила перезвонить утром. Она всегда отличалась хорошей математической памятью.

И в этот момент во мне пробудилось какое-то далёкое, забытое чувство. Не просто чувство тоски и одиночества, и может быть вообще не просто чувство или ощущение, пусть и знакомое мне в детстве, когда я прятался под одеялом от тайн, скрываемых темнотой, и рос в постоянной игре в жмурки с ночными шорохами и тенями. Это было нечто большее, чем может вместить в себя одно слово. Может быть другой человек, может быть иное живое существо, не имеющее формы, образа и даже определённого места пребывания. Оно было во всем: внутри меня и вне, в усталости моих глаз и в скачущих по стенам бликах и тенях, в вибрации воздуха и в моем неровном дыхании, в хаотично расставленных на столе предметах, в исписанных страницах рабочих журналов, в моих нервно подрагивающих пальцах. Но самое таинственное, заключалось в том, что одновременно с этим оно ни в чем не существовало, а было само по себе, здесь и где-то в ином месте сразу, как что-то потустороннее, вездесущее, незримое, но реальное настолько, что определяло не только мои физическое переживание, внутреннюю опустошенность, лишающую силы и воли. Это нечто определяло и состояние среды, в которой я находился.

Сторожка неожиданно наполнилась приторно сладким запахом, напоминавшим одновременно и аромат первых лилий и вонь разлагающейся плоти. Я попытался выявить источник запаха, заглянул под топчан, перетряс всю одежду, находившуюся в комнате, проверил полки столов и тщательно обнюхал все стаканы и стеклянные банки. Но так и не смог понять, что могло распространять столь пугающий запах. И будто бы привлеченные этим запахом со всех сторон наступавшей ночи ко мне потянулись всевозможные страхи, мелкие и побольше, которые, столпившись вместе, тут же превратились в одно неконтролируемое, иррациональное чувство.

Включив настольную лампу, я схватился за книгу, и вначале моя погруженность в смысл чьих-то слов, моя нахмуренная сосредоточенность позволяли отвлекаться от черных пятен ночи, дремавших в углах комнаты и за стеклом. Но, уже проснувшийся и открывший один глаз, страх заставлял внимание регулярно переключаться на лай обеспокоенной собаки. На треск рассыхающихся обоев. На шорох веера листвы, неожиданно поднятого ветром. На неудачно упавшую от фонаря тень. На далекий голос заблудившегося пьяницы. Признанная ненужность и чуждость меня для этого мира делало потенциальную опасность реально существующей во всем. Любой предмет, любой человек, любая живая тварь, любое явление: блеск звезд, сквозняк из щелей окна – все, что волей собственной или волей случая попадало в округу, готово было безнаказанно уничтожить меня, переработать и отбросить в сторону как никчемную и непотребную вещь. И страх помогал мне понять насколько опасность близка. Близка так, что буквально обжигает тебя своим голодным пламенным дыханием.

Ты не включаешь общий свет, чтобы не оказаться на виду. Ты не задергиваешь занавески, чтобы не оказаться захваченным врасплох. Ты не хочешь лежать, но не можешь сидеть под перекрестным прицелом окон. Ты ставишь у изголовья телефон, чтобы быть наготове в любой момент позвонить в милицию. Затем, отбросив книгу, начинаешь тренироваться быстро срывать рычаг аппарата и набирать короткий номер милиции. Или любой другой. Потом, не веря в расторопность государственных служб, ты вынимаешь из стоявшей в углу лопаты древко, которое с того момента становиться твоим ночным посохом. И, когда разум исчерпывает возможные рациональные и логичные средства безопасности, приходят мысли о бессилии человека перед неизбежным, о непреклонно грядущем созерцания вечной ночи, апофеозе темноты – приходят мысли о смерти. Глупые, убогие и настырные как пьяный прохожий, обладающие примитивным разнообразием и строением суждений, вытесняющие из сознания другие, живые идеи. Все парализуется в тебе и подчиняется во всем строгому уставу, принятому страхом – думай о чем угодно, но думай только о смерти. Ничто не отвлекает и не спасает от ядовитых, удушливых мыслей, порабощающих тело процессом разложения, выходящим за рамки простого понимания. Внимание переключается от предмета к предмету. Пытаешься читать, но взгляд скачет от строчки к строчке. И в каждом слове, в каждой вещи видишь напоминание неизбежного. Наступает момент и уже перестаешь что-либо понимать или о чем-либо думать. Важность любых вещей и событий меркнет перед величием неизбежности смерти, уничтожающей необходимость дальнейшего твоего существования. Ты мучаешься, тщетно стараясь придумать хоть какую-нибудь причину, позволяющую оправдать суетное биение твоего сердца, и вдруг осознаешь, что не способен понять – дышишь ли до сих пор, или кровь остановила свое движение по твоему пропитанному липким летним ароматом телу, так как ткань, из которой ты сотворен, уже умерла. Пытаешься шевелиться, но не видишь движения. Пытаешься кричать, но не слышишь собственного голоса. Вскакиваешь и бежишь к выходу, но сознание опережает тело. Срываешь замок и засовы в безумном желании вырваться наружу, а память не оставляет на ладони следа от ручки двери. Сознание обманывается чувством виртуальности твоего тела, тебя самого, в другой действительности почившего в скорченной позе на топчане сторожки, и цитирует как мантру одну очевидность из далекого прошлого: ты Ненужный – ты Мёртвый.

Морозный воздух грубо хлестнул меня по щекам. От неожиданности я оступился и потерял равновесие. Чтобы не упасть окончательно, больно подмяв ногу под себя, я опустился на порожки перед входом. Холод, проникший в легкие, и чувство боли, став неоспоримыми доказательствами того, что я невредим, медленно растворяли пропитавший меня приторный густой аромат и постепенно оживляли мое тело. В глубину моего личного человеческого космоса возвращалась горячая кровь. Тем не менее, я пока не мог определить себя в окружающем пространстве и боялся пошевелить рукой или повести взглядом, чтобы вдруг не убедиться в том что я все-таки мертв.