Записки русского интеллигента
Шрифт:
Мы с Женей Гюнсбургом отправились в «Райспирт» для оформления заявки. Вся заявка была приблизительно на 60 вёдер спирта разной денатурации. Указанных денатурации в «Райспирте» не оказалось, и мы согласились взять наполовину сырца, а остальное ратификатом. Чтобы получить означенный спирт, надо было оставить «Райспирту» 4 ведра, то есть расписаться в получении 60, а фактически получить 56 вёдер. И «Райспирту» надо было как-то существовать! В такие мелочи я уже не вмешивался.
Из-за сильно изменившейся структуры университета осенью 1920 года вновь состоялись выборы ректора. В них, кроме членов Совета профессоров, участвовало и студенчество. Закрытой баллотировки уже не было.
Сами выборы происходили в большой физической аудитории, до отказа забитой публикой. Собственно, трудно было даже установить, кто из собравшихся участвовал в выборах, а кто нет. Не могу вспомнить, был ли кроме меня ещё какой кандидат на пост ректора, но выбрали опять меня – только теперь уже по новому, непривычному для меня способу: назвав моё имя, председательствующий спросил, обращаясь к публике:
– Кто «за»?
Поднялось множество рук, но никто их даже не пытался сосчитать.
– Кто «против»?
Никто рук не поднимает. Та же картина наблюдалась и после третьего вопроса:
– Кто «воздержался»?
В завершение всей процедуры председательствующий объявляет «результат» выборов:
– Избран единогласно!
Несмотря на всё усложнявшиеся условия жизни, занятия в университете продолжались. В 1918 году было объявлено, что двери университета открыты для всех трудящихся {507} .
Когда я вышел на первую лекцию, аудитория была переполнена самой разнообразной публикой, которая, конечно, и не могла, и не думала всерьёз учиться в университете. Мне буквально в громадной аудитории негде было повернуться. Были заняты не только все места и все хоры, но все проходы были забиты народом. Слушатели стояли прямо перед лекционным столом и едва ли не сидели на самом столе. Об лекционных экспериментах в такой обстановке нельзя было и думать. Но наплыв публики быстро таял, и к зиме, как я уже писал, университет замёрз и лекции читались двум-трём десяткам настоящих студентов в кабинете {508} .
507
Имеется в виду декрет Совета Народных Комиссаров от 6 августа 1918 года, согласно которому «в число слушателей любого высшего учебного заведения может поступить, независимо от гражданства и пола, каждое лицо, достигшее 16-летнего возраста, без представления диплома, аттестата или свидетельства об окончании средней или какой-либо школы». Но судя по заявлению, сделанному Саратовским губотделом народного образования 12 февраля 1919 года, даже после такого революционного нововведения «высшая школа не стала доступнее для рабочих и крестьян, т. к. у них не было необходимой для высшей школы подготовки» (ГАСО, ф. 332, оп. 1, д. 14, л. 57об.; д. 83, л. 1).
508
Члены специально созданной университетской приёмной комиссии не без основания замечали, что «и среди не имеющих аттестата безусловно есть люди годные для уразумения читаемых […] дисциплин, но само собой понятно будут и лица, неспособные к их восприятию. Принять же сразу всех […] решительно невозможно» (ГАСО, ф. 332, оп. 1, д. 14, л. 70–70об.).
Такое заявление лишь добавило масла в огонь, позволив местному городскому начальству ещё больше усомниться в лояльности вузовской интеллигенции новому режиму. В результате оказалось, что большая и далеко не самая худшая часть её представителей была самочинно зачислена в стан злейших врагов революции. В одной из бесчисленных докладных записок того времени подчёркивалось, например, что «всякое мероприятие, направленное на пользу революционно-трудовому студенчеству, встречало самое отчаянное сопротивление блока профессуры и буржуазно-черносотенного студенчества. […] Чтение предметов элементарных для не вполне подготовленных к высшей школе до сих пор [т. е. 12 февраля 1919 года. – В. С.] не проводится в широком масштабе. Наконец, самый учебный план таких факультетов, как физического, историко-филологического и экономического настолько не соответствует переживаемой действительности, что кажется, что Октябрьская революция совсем не коснулась высшей школы. […] Фактически, – заключал автор данной записки, – профессорские кафедры превратились в трибуны, с которых раздаётся безудержная агитация против Советской власти. […] Невольно возникает вопрос, не сослужила ли Советская власть медвежью услугу рабочему классу, допустив его детей в высшую школу, которая при своём современном положении способна только убить в них веру в свои силы, в социальную революцию, в коммунизм…» (ГАСО, ф. 332, оп. 1, д. 83. Л. 1 об.–2).
Таким образом, под давлением разного рода угроз, исходивших от советских и партийных работников, в Саратовский университет были приняты все подавшие заявления. Так, на историко-филологический факультет в 1918/1919 учебном году поступило 810 человек, а в следующем – 1172. При этом важно отметить, что лекционные и семинарские занятия добросовестно посещались всего 528 студентами, или 45 % от общего числа принятых (ГАСО, ф. 332, оп. 1, д. 3, л. 7об.–8).
Характерный случай произошёл во время моей лекции в большой аудитории. Читаю я лекцию и для какой-то демонстрации затемняю аудиторию. Вдруг с верхнего балкона, который соединял хоры над лекторским столом, прямо передо мной падает какой-то предмет. Я наклонился, поднял – оказывается, револьвер! Чтобы не вызывать разговоров, я, не давая света, вышел из аудитории с револьвером в руках и вижу – с верху бежит ко мне совершенно бледный молодой человек. Оказалось, это был «агент», который должен был следить за моей лекцией. Он стоял на балконе и наклонился через перила, чтобы видеть, что я делаю, а револьвер, который был у него за поясом, что ли, выскочил и упал, чуть было не стукнувши меня по голове. Агент был очень испуган и, ради Бога, просил отдать ему его револьвер и никому не говорить о случившемся, а то-де его выгонят из его высокого учреждения. Мне не хотелось связываться, и я отдал ему револьвер.
Получил я как-то письмо, неизвестный мне автор писал, что он живёт в одной квартире с таким же «агентом» и случайно видел его записную книжку, где были записаны его поднадзорные и между ними значился и я. При этом поднадзорные были характеризованы обычными приметами: «нос обыкновенный, носит бороду, ходит в сером пальто». Думаю, что это было, по крайней мере относительно меня, излишним. Меня в Саратове хорошо знали, тем более что мой большой портрет был выставлен на Немецкой улице в витрине фотографии Шепелева {509} , а какой-то артист театра, изображая профессора Сторицына {510} , даже гримировался под меня.
509
Речь идёт об известном фотосалоне Матвея Николаевича Шепелева, существовавшем в Саратове с 1896 по 1916 год.
510
Имеется в виду пьеса Л. Андреева «Профессор Сторицын» (1912), поставленная на саратовской театральной сцене в начале сезона 1912–1913 годов.
Ещё во время войны 1914 года, когда Николай Павлович Неклепаев был по нашему ходатайству возвращён с фронта, он организовал при Физическом институте прекрасную мастерскую по изготовлению тончайших измерительных приборов для военного ведомства. Николай Павлович ездил в Москву и привёз оттуда несколько станков, так что в мастерской работало человек 15–20. Удалось вернуть с фронта и Ивана Максимовича Серебрякова, лекционного помощника, и Фёдора Федосеевича Троицкого, механика. И так как мы изготовляли приборы для военного ведомства, то сравнительно легко этих людей нам вернули и больше уже не беспокоили.
Перед их возвращением я оставался с одним служителем Иваном Исаевым, которого тоже хотели взять в армию, но мы послали за подписью ректора телеграмму военному министру, после чего Исаев от призыва был освобождён.
Мне с этим Иваном суждено было играть роль щедринского городничего. Дело в том, что у Исаева в деревне была жена, а он в Саратове сошёлся с одной немкой. Тогда законная его жена, молодая, славная баба, явилась ко мне на квартиру и пожаловалась на свою судьбу, прося вразумить её супруга. Я вызвал Ивана к себе и стал убеждать его словами щедринского городничего:
– На что тебе эта? Смотри, какая у тебя жена, не баба, а печь, а ты! Ах, ты!
Иван моргал глазами и обещал исправиться, но толку из моих увещеваний не вышло. Иван и его немка сохранили ко мне хорошее отношение, и, когда в 1921 году я сидел в саратовской тюрьме, немка по утрам приносила мне с воли горячий кофе, кофейник был завёрнут во что-то тёплое и до меня доходил совсем горячий. Чудные были времена.
В эти годы появились у меня новые ассистенты: К. А. Леонтьев и Б. И. Котов. Леонтьев приехал из Москвы, так как жить там становилось всё труднее и труднее. Он был весьма способным человеком, но обладал мрачным характером. Приехал он с женой Елизаветой Фёдоровной. В Саратове у них родилась дочка Таня, которую я крестил. Леонтьев, когда я был перевезён в Москву, занял кафедру физики, но, может быть, из-за своего мрачного характера, не собрал около себя сколько-нибудь интересного коллектива физиков {511} . Один из его сотрудников Герасимов впоследствии перешёл в Москву и, сколько я знаю, довольно удачно продолжил свою научно-педагогическую деятельность. Другой – Голубков, после смерти К. А. Леонтьева {512} занял кафедру в Саратове, но ничем себя заметно не проявил и не использовал тех возможностей, которые даёт университетская кафедра физики {513} . Котов появился из Петрограда, кажется, по тем же причинам, что и Леонтьев. Он после моего переезда в Москву вскоре, как и Неклепаев, перебрался туда же, и они оба долго работали у меня в Ломоносовском институте. Котов – способный преподаватель, но он, хотя впоследствии и получил звание профессора Военной академии Моторизации и Механизации, никогда не мог проявить себя научным работником.
511
К работе на кафедре общей физики Саратовского университета Константин Александрович Леонтьев (1889–1932) приступил 24 мая 1918 года, а в марте 1921 года он был утверждён в должности заведующего кафедрой. По заключению специалистов, К. А. Леонтьев «приложил немало усилий к насаждению в нашей стране радиотехнических знаний. Будучи хорошим экспериментатором, он увлекал молодёжь в область физического эксперимента» (Очерки по истории физики в России. М., 1949. С. 309).
Отзываясь о характере К. А. Леонтьева, автор излишне категоричен, но в целом не далёк от истины. В последние годы своей жизни талантливый учёный страдал тяжёлой формой неврастении, что не могло, конечно, не сказаться на его общении с окружавшими людьми. К тому же, по признанию самого Леонтьева, он не имел ни малейшей тяги к педагогической деятельности. 23 июня 1931 года в заявлении на имя директора Саратовского университета С. З. Каценбогена он в связи с этим писал: «Категорически отвергая какой-то «особой линии поведения», которая усердно приписывается мне,[…] я должен сказать, что никакого призвания к педагогической работе не имею и всегда тяготился ею, рассматривая её лишь как средство, дающее возможность вести научно-исследовательскую работу. Постоянная перегрузка приводила к тому, что, не отвечая требованиям, предъявляемым педагогу, я в то же время не мог систематически работать научно. Такое положение дел неизбежно приводит к деквалификации, что и начинает ощущаться мною всё сильнее и сильнее» (Архив СГУ, д. 31 [К. А. Леонтьев]. Л. 42, 49).
512
Константин Александрович Леонтьев умер 4 мая 1932 года.
513
С создателем научной школы радиоэлектроники, профессором Саратовского университета Петром Васильевичем Голубковым (1899–1973), работать бок о бок В. Д. Зёрнову не довелось. И судить о его научно-исследовательских, педагогических и организаторских возможностях он вряд ли мог объективно. Те же, кому посчастливилось непосредственно наблюдать за деятельностью П. В. Голубкова, прежде всего его саратовские коллеги, напротив, до сих пор хранят о нём самые тёплые воспоминания.
Один из его бывших учеников, а ныне профессор физического факультета Саратовского университета В. В. Игонин, вспоминая о своём учителе и наставнике, пишет: «Профессор В. Д. Зёрнов открыл физику в Саратовском университете, создал её материальную базу. Профессор К. А. Леонтьев внёс «дух и букву» физической, в широком смысле, школы великого П. Н. Лебедева в нашу альма-матер. Действенную реализацию этого обеспечил и претворил его ученик Пётр Голубков. Главный стержень школы Лебедева – фундаментальность исследований передовой науки, их разнонаправленность, а не узкая школа одного направления личной работы руководителя. Школа – это комплекс научных направлений, курируемых шефом. Профессор Голубков, – подчёркивает далее автор статьи, – став руководителем кафедры и вскоре факультета (первый раз он был деканом физмата в 1932–1935 гг.), повёл целенаправленную работу. Он глубоко осознавал, что успех любой школы определяется её составом. И уже в 1934 г. на физическое отделение факультета приглашаются из ЛФТИ В. П. Жузе (физика полупроводников), Е. Ф. Гросс (оптика), Г. А. Остроумов (электроакустика), Г. Ф. Далецкий и Н. А. Мандрыка (физика диэлектриков). Тогда же из МГУ – Д. И. Блохинцев (теоретическая физика) и из Ленинградской центральной радиолаборатории В. И. Калинин (радиофизика). Приехали Н. К. Трифонов и Б. П. Никольский (химфизика). На математическое отделение из МГУ пригласили И. Г. Петровского, А. Я. Хинчина, А. Г. Куроша.
Как видно, – заключает Игонин, – приехавшие учёные представляли почти все основные направления физико-математической науки того времени, т. е. комплекса направлений, а отнюдь не одного…» (Игонин В. Горжусь своим учителем // Саратовский университет. 2001. Сентябрь. № 12).
Читая лекцию «Второй принцип термодинамики», я излагал его тогда, надо сознаться, с сильно выраженным идеалистическим уклоном. Моё изложение вызывало большой интерес у студентов. В моём изложении вечное существование мира обеспечивалось не «вероятностью», достаточной в космосе для концентрации энергии, рассеивающейся в пространстве согласно второму началу термодинамики, как это мы трактуем сейчас, в нём фигурировал «
События первого года Советской власти в Саратове {514}
В начале сентября 1918 года, как я уже писал, я был выбран ректором университета. Выборы происходили вечером, а ночью после выборов я с Е. А. Гюнсбургом выехал в село Разбойщину под Саратовом, чтобы купить там на зиму запас картофеля. Домашнее хозяйство делалось затруднительным {515} .
Стояла чудесная погода. Весь следующий день мы провели в Разбойщине, переночевали там, купили два воза картошки и на лошадях рано утром повезли её в город. Более мелкие покупатели лагерем стояли у железнодорожной станции и в кострах пекли только что купленную картошку, дожидаясь поезда.
514
У автора – «Переселение на новую квартиру. Так, разные картинки из жизни».
515
Профессору В. А. Павлову, например, дабы не умереть с голоду самому и хоть как-то прокормить домочадцев, пришлось даже обращаться в Правление университета с просьбой разрешить «использовать небольшой участок земли на университетском дворе для посева свёклы и картофеля» (ГАСО, ф. 332, оп. 1, д. 61, л. 42об.). Не изменился в лучшую сторону быт саратовских учёных и в последующие годы, «большинству приходилось искать заработок на стороне, продавать имущество, а подчас и книги и всё же временем буквально голодать…» (там же, д. 166, л. 2об.).
Вскоре после этого [42] к нам на квартиру на Константиновской улице явилась какая-то вооружённая компания людей в солдатских шинелях, и новые господа заявили нам, что они реквизируют всю нашу движимость и занимают квартиру. Нам они оставляли по одной тарелке, по одной чашке, по одной ложке на человека. Мы должны были выселяться куда угодно {516} .
Выселение опротестовать было невозможно, но реквизицию имущества мне удалось аннулировать. Конечно, пришлось использовать, как теперь говорят, «блат». Я вспомнил, что С. И. Спасокукоцкий только что оперировал одного из власть имущих, которого кто-то ранил в голову. Операция прошла удачно, хотя ранение оказалось тяжёлым. Пациент после операции уже поправился. Я написал просьбу о приостановке реквизации, и Сергей Иванович сам лично передал мою просьбу своему пациенту, а тот написал на прошении: «Реквизицию приостановить впредь до особого распоряжения».
42
Я даже ещё не вступил в новую должность, так как после поездки в Разбойщину что-то захворал и у меня была высокая температура. – Прим. В. Д. Зернова.
516
Из квартиры на улице Константиновской (ныне ул. Советская), 6/8 семья Зёрновых была выселена 15 октября 1918 года.