Чтение онлайн

1 упрекнули за те же прегрешения старосту или других членов церковного совета, когда они принимали Ваше благословение, в котором было отказало мне. Ведь, пожалуй, скорее их, а не моя, настоятеля, прямая обязанность — договариваться с конюхом, давать ему бутылки, ибо подобная деятельность на приходе, контакты с аборигенами на уровне "бутылки" безмерно унижают священника, постоянно борющегося с алкоголизмом до и помимо всяких антиалкогольных кампаний, как я неоднократно докладывал Вам и все тому же уполномоченному. Кстати, обратно до машины он, все тот же Коля Малков, как помните, тоже вез Вас в санях "за бутылку", на что староста, А.А. Лебедева, с бухгалтером К.А. Деми-чевой картинно, с низкими поклонами, просили у меня "благословения" в присутствии Вашего Высокопреосвященства. Бутылка водки пошла, как всегда, Вашему шоферу, ведь ему за столом пить нельзя, а бутылка церковного вина "Узбекистан" — Коле Малкову. Маленький курьез здесь в том, что они перепутали мешочки: Малкову кагор — противнее рыбьего жира, пришлось у кого-то на са-

| могон менять. А я ведь кагор из Москвы в рюкзаке вожу, "Узбекистона" в Вологде не бывает.

В тот день, на Николу, Вы дважды произнесли одну и ту же, показавшуюся мне тогда загадочной, фразу: "Отец Георгий, я ехал сюда с твердым намерением запретить Вас в священнослужении". Значит, гневаться начали еще до того, как вышли из своей

129машины и пошли по глубокому снегу, до того, как, не получив от меня вожделенную "бутылку", уехал Коля, до того, как пошел снег, и занесло тропу в Ламаниху.

Когда окончился молебен и пора было выходить с крестным ходом, кто-то намеренно или случайно поставил за калорифер в углу выносной запрестольный крест, приготовленный для этого крестного хода и стоявший вместе с фонарем и запрестольным образом у столпа. Вы тут же стали совершенно непристойно кричать на меня при всех прихожанах. Потом, во время самого крестного хода, бывший истопник церкви Н. Скородумов, назвавшийся звонарем, уведомил Вас, что с колокольни украдены все колокола и, надо думать, в них звонят уже где-то за границей, и Вы не дали себе труда просто сделать несколько шагов в сторону, поднять голову и поглядеть на колокольню. Вы сочли излишним задать мне хоть один вопрос, сочли информацию клеветника вполне достаточной для объективного суда, и вдруг, подозвав меня, принялись гневно топать ногами и кричать так, что я никак не мог понять, чего Вы от меня хотите, не мог разобрать выкрикиваемых Вами слов и обрывков фраз, но, глядя в Ваше густо покрасневшее лицо, опасался только одного — как бы у Вас инсульт на месте не приключился. И что самое поразительное, что довершало всю фантасмагорию — бесчинные крики и топанье архиепископа сопровождались пением тропаря, которым прославляют святителей, т. е. епископов: "Правило веры и ОБРАЗ КРОТОСТИ", мы ведь Николу праздновали, все люди тропарь знают (я специально 100 экземпляров напечатал и раздал), вот и просил я всех прихожан петь его все время, не переставая.

Прошло десять месяцев. За все это время Ваших непрестанных издевательств надо мной Вы не найдете в моих словах, в моих письмах на Ваше имя ничего более грубого и непристойного, более оскорбительного для Вас, чем сухой официальный тон некоторых моих прошений, стремление стать на почву фактов и законности. Вы пишете, что я "нарядился в юридическую тогу". Одежда эта, признаю, при обращении священника к архиерею, даже к архиерею, сознательно и бесстыдно измывающемуся над ним, священником, недостойная. Клянусь, она мне ненавистна до сего дня. Я облачался в нее, только когда мне приходилось беседовать с заведомыми безбожниками и беззаконниками — уполномоченными Совета по делам религий или их исполкомовскими пособниками. Но сейчас у меня нет выхода, нет выбора, я все про-

130

чие наряды перебрал, Вы сами меня нынче в эту недостойную священнослужителя хламиду нарядили.

Я несколько раз устно и письменно просил Вас простить меня, не вдаваясь в обсуждение Ваших указов, где мне был объявлен строгий выговор и запрещение в священнослужении. Простр простить. Сетовал, что доставил огорчения Вашему Высокопреосвященству своим поведением, в чем был совершенно искренен. Вы пренебрегли одними просьбам и отвергли другие. Я просил назначить духовный суд из священнослужителей нашей епархии — Вы трижды категорически отвергли мою просьбу. Наконец, я был вынужден просить Вас "нарядиться в юридическую тогу" — передать все имеющиеся в Вашем распоряжении документы и материалы в народный суд и ходатайствовать о возбуждении против меня уголовного дела, естественно, предоставив мне право защищаться против моих обвинителей, отстаивать перед безбожниками честь и достоинство священнослужителя, но и в сей милости мне было отказано. Епархиальные управления живут в "стране с телеграфно-кодовым названием", а не в России, они почему-то твердо усвоили худшие уроки нашего уродливого бюрократического государства, скрупулезно собирают секретное досье на священнослужителя, именуемое его "личным делом", куда он сам никогда заглянуть не смеет, это — тайна за семью печатями. И орудие шантажа. В мутной-то водице, гласит народная мудрость, рыбку легче ловить, да жаль, что-то не припомню я, чтобы Священное Писание, где так много о рыбаках говорится, подобный промысел поощряло, рекомендовало бы вметать мрежи туда, где вода помутнее. Не таким Рыбаком был Спаситель, не на такие труды благословлял и посылал Он апостолов.

Вы отказали мне во всех просьбах без объяснения причин. Вы требуете от меня лишь одного, того, что требует КПСС от каждого из своих членов, — чтобы я лгал, чтобы я "разоружился перед партией", чтобы я притворно признал законность Ваших прещений и грубых разносов, догматическую незыблемость Ваших циркуляров и указов. Нет, никогда не признаю, как не признавал с первого дня, о чем в полный голос сказал Вам и написал на первой же странице объяснительной записки от 9 января с. г. Но, следуя долгу послушания, безропотно подчинился беззаконному прещению и не нарушил его за все время, пока длилось антиканоничное запрещение в священнослужении.

131Чтобы в будущем не возникло каких-либо недоразумений и кривотолков, считаю своим долгом и сегодня заверить Вас в том, в чем уже устно и письменно заверил главное орудие подавления Церкви, "лубянское подворье", Совет по делам религий. С того дня, когда Господь вновь приведет меня служить в Его Церкви, на какое бы служение я ни был призван, какое бы послушание я в Ней ни исполнял, я, ни минуты не колеблясь, вновь пойду по тому же пути, с коего Вы меня сбиваете, т. е. буду делать все то, за что Вы объявили мне строгий выговор, за что запретили в священнослужении, за что десять месяцев, бесстыдно нарушая и презирая все Божеские и человеческие законы, не даете мне отпускную грамоту.

Обещаю, что я никогда не стану выполнять ни устные, ни письменные "рекомендации" кагэбэшников. Обещаю, что я никогда не прекращу проповедь Евангелия в любой доступной мне форме, вновь буду, если о том попросят (цитирую Указ Вашего Высокопреосвященства), "принимать на приходе лиц, не имеющих прямого отношения к данной епархии", и епархиальное управление в каждом отдельном случае запрашивать не стану, равно не стану запрашивать и уполномоченного. Вновь стану (еще одна цитата из того же опуса) "систематически вмешиваться в хозяйственную деятельность церковного совета", ибо никакой закон не запрещает мне и моим друзьям безвозмездно ремонтировать своими руками храм, убирать вокруг него мусор, спасать гибнущие иконы, обличать и гнать из дома Божьего проходимцев, вроде Николая Самсонова, много лет грабившего с помощью уполномоченного Совета по делам религий В.П. Николаева Ильинскую церковь в Кадникове, откуда Вы меня удалили по сговору с уполномоченным. Никакой государственный закон, никакое церковное установление не мешает мне обличать невежественных и алчных rope-реставраторов, вроде того же Самсонова, "промывавшего" стенную живопись сначала олифой, а потом раствором стирального порошка, что обошлось приходу в круглую сумму, превышающую 10 000 рублей. Не устану обличать и моего собрата-священника, предшественника на приходе в Ламанихе, испакостившего по Вашему благословению вместе со своим братцем, то ли трактористом, то ли маляром, то ли милиционером, все лучшие иконы в Никольском храме. Они "реставрировали" иконы пилой, топором, мерзопакостной масляной краской из Оста-ховского сельпо и мебельным лаком оттуда же. Об этом я дважды писал Вам в годовых отчетах.

И Вы, профессор духовной академии, этот вандализм видели и очень одобрили. Почему Вы оставили без внимания все мои рапорты о многочисленных безвозвратных порчах святыни на том и другом приходах? Ведь священник, дорисовывающий иконы, скалывающий шпонки, опиливающий их, чтобы подогнать в гнезда, получающий за это варварство немалую мзду, тоже, полагаю, вмешивается в хозяйственную деятельность? А когда я, выполняя совершенно разумное предписание областного отдела культуры, затратив массу труда, без единой копейки затрат для прихода, перенес наиболее ценные иконы из летного храма в зимний, где старался поддерживать постоянную температуру и влажность, Вы заявили тогда же, 19 декабря, что непременно заставите меня вернуть все иконы на прежние места, и просили церковный совет проследить за исполнением Вашего приказа, т. е. вновь одобрили вандализм и пресекли попытку спасения икон. Я знаю, что Вы не любите и не цените старые иконы, Вы сами не скрываете этого, говорите об этом прямо и откровенно. Ну что же, священнослужитель не обязан быть искусствоведом. Кто-то из нас не любит иконопись, другой не ценит зодчество, третий ненавидит духовное платье, четвертый глух к дивным красотам славянского языка — Богослужебного языка Русской Православной Церкви, ему милее тот суконный язык, которым пользуются сектанты. Все мы люди, у каждого свои недостатки, каждый что-то недопонимает. Но зачем возводить свою духовную глухоту или слепоту в епархиальный догмат? Зачем распространять на всю епархию свое невежество, учить о нем ex catedra, делать его элементом общеепархиального мировоззрения? Зачем Вы пакостите Вологодский кафедральный Собор? После Вас в нем другим служить придется. Да и сегодня Собор — эталон для священнослужителей и мирян, там все — учит. Но по Вашей вине сегодня многое там учит не православно.

Я прибыл в Вологодскую епархию в середине мая 1982 roll да. Вы направили меня в г. Кадников. Когда я впервые вступил в I Ильинскую церковь в Кадникове в канун вешнего Иоанна Богослова, я был поражен и очарован ее гармоничной красотой и стро-I гим величием. Но первое, что сразу бросалось в глаза всякому к входящему в церковь, были отвратительные ярко-зеленые аналои с оранжевыми архидиаконами на лицевой стороне, с нелепейшими, уродливыми, противоречащими всяческим канонам изображениями апостолов по бокам, апостолы читают какие-то

132

133синие книги (текстом к себе, разумеется, так что понять читаемое нам невозможно), со "славянскими" надписями на каждой стороне на уровне грамотности пресловутого "Сумлеваюс штоп". Рядом со мной стояла староста Ильинской церкви Антонина, тут же ее помощник, бухгалтер, казначей, еще кто-то. "Где вы взяли эту гадость? Как вам не стыдно пакостить такой дивный храм? Уберите сейчас же, эти четыре страшные тумбы весь храм невообразимо портят". — "Батюшка, — последовал ответ старосты, — так ведь и в Вологде в Соборе, где Владыка служит, точно такие же стоят, Владыка, говорят, и домой себе один такой взял. Мы только потому их художникам заказали, что наши прихожане там их видят, нам епископ посоветовал". Эту мерзость какой-то мазила-шустрик по 400 рублей за штучку продавал, а рисовала бригада по трафарету. И члены исполнительного органа, и бухгалтер уверяли меня, что эта бригада "художников-реставраторов" приехала в Вологду из Санкт-Петербурга по приглашению Вашего Высокопреосвященства. Ильинской церкви, следовательно, они обошлись в 1600 рубликов. Пакостить церковь недешево стоит. Я тогда, чтобы не позорить Вас, умолк, полемизировать с церковным советом не стал, не стал разъяснять им смысл догматических определений Седьмого Вселенского Собора, 1200-летний юбилей которого мы в этом, 1987 году, празднуем. Но, когда я служил внизу, в зимнем храме, богомерзкие аналои уносил в верхний, летний, храм, а когда на лето в верхний перебирались, я их вниз волок. Незаметно в печку сунуть нельзя: они на балансе, материальная ценность.