Чтение онлайн

Некоторые лекции по литературе читал Ревякин (темы не помню), что-то — Веселов, который написал и издал небольшую книжечку «Кто такой Сергей Есенин».

Как я уже отмечала, на нашем факультете всегда была стенгазета. Около нее толпилось много студентов и преподавателей. Здесь нередко даже возникали диспуты, которые продолжались в аудиториях. Было очень интересно, особенно спорили о Ма-яковском и Есенине, которых многие хорошо знали, бывали на их литературных вечерах, но никто никогда не говорил, что их кто-то убил, все считали, что это были самоубийства. Наши преподаватели учили нас стихосложению, написанию рассказов, отзывов о художественных произведениях. И тогда я впервые написала стихотворение — послание брату, который в 1939–1940 годах воевал с белофиннами.

Здравствуй, брат мой милый, Брат родной, любимый, Шлет тебе сестренка Дружеский привет… (Дальше не помню.)

Это стихотворение я записала на пластинку (их называли виниловыми) в ателье фото — мелодии (ул. Горького, дом 4), отправила брату, и сейчас она находится у племянника Владимира Овсянникова. Конечно, это стихотворение я не предлагала в нашу газету, но рефераты туда передавала. Написала несколько маленьких пьесок на бытовые темы, которые мы ставили в нашем дворе, и я в них играла главные роли.

Из иностранных языков у нас преподавали немецкий, спрашивали очень строго. Я, как и раньше, любила его, хорошо читала, переводила, а большего и не требовалось. Каждое утро по дороге в институт учила слова, заранее выписав их на листок, поэтому переводила быстро, изредка пользуясь словарем. В 1986 году, когда мой внук Дима заканчивал техникум и никак не мог сдать зачет по немецкому языку, я сделала ему все переводы. Его родители и в школе, и в институте изучали английский язык, поэтому помочь не могли. Я же в 1942 году окончила институт и с того времени за немецкий язык не бралась. Но значит, хорошо успевала, раз смогла помочь Диме сдать зачет.

В институте нам преподавали военное дело. Начали проходить его уже в старших классах школы, а в институте продолжили: тщательно изучали оружие, разбирали и собирали его, стреляли в тире. Многие занимались в аэроклубах. Валя Макарова мечтала о небе, но медкомиссия не допустила ее к прыжкам на парашюте. Другие окончили аэроклуб, прыгали с парашютами, затем пошли в авиационные училища. Преподавали нам и первые навыки по медицине: накладывали повязки, бинтовали. Обязательны были уроки физкультуры. В институте был прекрасный спортивный зал, где мы занимались легкой атлетикой, качались на кольцах, делали упражнения на турнике, прыгали через кожаного коня, играли в волейбол, а высокие ростом студенты — в баскетбол. Плавали в Лефортовском парке, на реке Яузе. Я сдала все нормативы на значок ГТО, кроме плавания и гребли. За меня и многих других девушек плавание сдавали наши же студенты, мальчики.

В то время Лефортовский парк был очень красивый, чистый и ухоженный. Много было каскадов и гротов. В свободное время мы часто ездили туда гулять, покататься на лодках, послушать музыку: там всегда играли оркестры, даже днем, когда там гуляли только мамы с детьми.

Учебную практику мы проходили в школах. Однажды пришли на практику вместе со своим преподавателем, а нам навстречу бегут школьники и громко-громко поют: «Кто куда, а я в сберкассу, с буквой «з» ис одним «с». Мы остановились, ничего не понимаем, а они окружили нас и продолжают петь. Оказалось, что один наш студент-практикант, написав на доске решение задачи, вместо «сберкасса» написал «зберкаса». На следующий день мы пришли в другую школу, а там ученики встречают нас той же частушкой. Создалось такое впечатление, что это поют уже по всей Москве. Этот парнишка, хорошо знающий математику, был не в ладах с русским языком. Его исключили из нашего вуза, он перешел в учительский институт, где за два года готовили учителей для начальных классов и в дипломе указывалось среднее специальное образование.

Если не ошибаюсь, после Великой Отечественной войны по зову ВКП(б) из китайского города Харбин в Советский Союз приехало много русских, работавших на КВЖД [11] . Среди них была писательница Наталья Ильина (1914 г.р.), которая в Москве написала книгу о своей жизни, в которой много рассказывала о преподавателях нашего института, где она училась еще до нас.

Что еще помню об институте? Я стала более свободной, общительной и каждый месяц получала стипендию. Тогда первым делом мы с сокурсницей Зоей Ивановой бежали в кондитерскую в Столешниковом переулке, где готовили лучшие в городе пирожные, мы покупали своим мамам марципан — вкусную сладкую булочку. Остальные деньги я отдавала маме и была счастлива, что хотя и немного, но помогаю в финансовом плане семье.

Посещала все молодежные вечера, к нам приезжали артисты театра и кино, смотрела художественную самодеятельность. Однажды один студент пригласил к нам на вечер своего друга Василия Смыслова. Он был нашим ровесником, учился в каком-то техническом институте. На вечере он переиграл со всеми студентами-шахматистами и в каждой партии победил.

В феврале 1940 года морозы в Москве доходили до минус 42 градусов, но занятия не прекращались. Правда, в аудиториях разрешили сидеть в пальто, шапках, платках и валенках. Но, несмотря на теплую одежду, мы мерзли. Такую же зиму мы пережили и в 1941–1942 годах. До июня 1941 года у нас дома не было радио. В июне 1941-го наш дом радиофицировали. Вспоминаю, как мы радовались, когда отец принес черную тарелку радио, и у нас зазвучали новости, музыка, трансляция футбола, театральные постановки.

22 июня, в воскресенье утром, передавали программу передач на неделю. Я села записывать, и вдруг объявляют, что в 12 часов будет передано срочное сообщение. Народ стал собираться на улицах около громкоговорителей, дома — около радио. В 12 часов мы услышали выступление товарища Молотова с заявлением советского правительства: «Без объявления войны германские войска напали на нашу страну… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». После этого почти все мужчины бросились в военкоматы, райкомы партии и комсомола, стояли в огромных очередях, чтобы быть призванными в армию или записаться в народное ополчение и пойти на фронт. Такой был высочайший патриотизм, стойкость и уверенность в нашей победе!

Мое поколение безмерно любило Отечество, мы жили с верой в светлое будущее и столько всего пережили! Советский народ проявил высокий патриотизм в борьбе с гитлеровскими захватчиками. Большую роль в воспитании у молодежи патриотизма и любви к Родине играли молодежные организации — пионерская и комсомол; многое делали Дворцы пионеров и школьников. Москвичи отдавали свои деньги и ценности в Фонд обороны. Мы сдали все медное, что у нас было: самовар, ступку с пестиком. К нам в дом на Мясной Бульварной улице приходил представитель из райисполкома и записывал всех, кто что-то в этот Фонд сдавал, а мы в списке расписывались. Но никто не принуждал, мы добровольно отдавали все, что могли, и думали только о том, чтобы Красная армия быстрее победила фашистов, вторгшихся на нашу территорию.

Сразу же после выступления Молотова возникли большие очереди у продовольственных магазинов. Покупали крупу, масло, сахар, хлеб и керосин, которые тогда еще продавали свободно, но вскоре ввели продовольственные карточки.

Отныне радио не выключалось ни на минуту, чтобы не пропустить объявления воздушной тревоги. Обычно перед этим раздавалось шипение, а потом диктор, знаменитый Левитан, объявлял: «Граждане! Воздушная тревога». Его голос вызывал мороз по коже, поэтому-то Гитлер и хотел повесить его первым, когда войдет в Москву.

3 июля 1941 года по радио выступил И.В. Сталин. Свое выступление начал с обращения: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота!» — и закончил призывом: «Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!»

Вскоре город погрузился во тьму светомаскировки, везде стояли зенитки, летали аэростаты, светили прожектора. Регулярно объявлялись учебные воздушные тревоги. Подходы к бомбоубежищам были обозначены стрелками. На всех оконных стеклах были наклеены крест-накрест полоски бумаги для защиты от взрывной волны. Но частые учебные тревоги сыграли негативную роль: народ перестал ходить на ночлег в метро, при объявлении тревоги не бежали в бомбоубежище. А когда в ночь с 21 на 22 июля был первый налет на Москву и все грохотало, то люди бежали, звали детей, бабушек и мам. Это было похоже на панику. Зато некоторые стояли толпой, наблюдая за работой прожекторов и зениток, и даже вылезали на крышу, чтобы посмотреть на самолеты. Люди в форме НКВД чуть ли не пинками гнали зевак в подвалы.