Чтение онлайн

Но вскоре и мирным жителям пришлось бороться с воздушным противником, вернее с последствиями его налетов. Мы гасили зажигательные бомбы. Вначале боялись, а потом привыкли. Хватали «зажигалки» щипцами и бросали их в бочки с водой, которые поставили на чердаках, а если рядом было слуховое окно, то выбрасывали их на улицу. Днем мы дежурили на крыше института, к вечеру возвращались домой, а когда объявлялась тревога, то шли в бомбоубежище. Папа никогда не ходил туда, ждал рядом, боялся за нас, потому что так называемое бомбоубежище напротив нашего дома было не оборудовано, мы там задыхались от нехватки воздуха, кашляли, были обмороки. Мама брала с собой только документы.

С первых дней войны стали организовываться отряды народного ополчения. В них вступали специалисты мирных профессий: рабочие, инженеры, техники, ученые, деятели искусств. Военных навыков у них не было, многое пришлось познавать уже в ходе боев. Сотни тысяч москвичей круглосуточно работали на строительстве оборонительных рубежей, в этом главную роль играли женщины и подростки. Валентина Макарова тогда была студенткой Первого медицинского института, но их часто вывозили на окопы. Доблестным и самоотверженным был труд на оставшихся в Москве предприятиях. Я уже писала, как работала на заводе моя младшая сестра Лидия. Враг приближался к Москве, все силы были брошены на то, чтобы его остановить.

Когда наш пединститут уехал в эвакуацию, я поехала в Магнитогорск — к Анатолию Харитонову. 31 декабря 1939 года меня пригласил на свадьбу Николай Мартынов, где и познакомил со своим лучшим другом, Анатолием Ивановичем Харитоновым. Когда-то они вместе работали на авиационном заводе на Ленинградском проспекте, занимались в аэроклубе, прыгали с парашютом, готовились к летной работе. Но Николая райком комсомола направил на работу в НКВД, а Анатолий после окончания авиационной школы стал пилотом Гражданского воздушного флота (ГВФ). Анатолий стал ухаживать за мной. Мне, восемнадцатилетней девушке, стеснительной, никогда еще не встречавшейся с ребятами, было страшновато, что за мной ухаживает взрослый мужчина. Написала письмо брату Алексею, находившемуся в то время на Финской войне, просила совета, что делать. Алексей ответил быстро, расхвалил Анатолия, написал, что бояться мне его не следует, ничего плохого он мне не сделает. С начала 1940 года мы стали с ним встречаться в свободное от его полетов время. Почти каждое воскресенье ходили на вечерний девятичасовой сеанс в кинотеатр «Метрополь». Там было три кинозала (красный, синий и зеленый, если не ошибаюсь) и концертный зал, где всегда выступала какая-нибудь певица. В этот зал пропускали за тридцать минут до начала сеанса. Мы с Анатолием встречались в семь часов вечера, он всегда ухитрялся сразу же проити со мной в кинотеатр, угостив конфетами билетершу. Поэтому мы слушали концерт не один раз, а два или три, пока не попадали в кинозал, куда брали билеты. По окончании сеанса бежали домой, так как папа запрещал мне возвращаться позже одиннадцати часов. Анатолий провожал меня до подъезда, и я влетала в квартиру почти всегда вовремя.

Благодаря Анатолию я влилась в дружную компанию: четыре летчика и девушка Нина, с которой они познакомились на теннисном корте. Все четверо ухаживали за Ниной, а она выбрала одного из них, который воспитывался в детдоме, ни одного родственника у него не было. Они поженились перед войной, родился сын. Сама Нина работала в издательстве «Словари» в Орликовом переулке. Узнав, что я материально плохо обеспечена, она устроила меня на надомную работу: я переписывала большими буквами латинские цифры и буквы. Работа была легкая, но я просиживала за ней все ночи. Получив за это деньги, отдала их маме, а она купила мне красивое платье и приготовила постельное белье — мое приданное.

Однажды я как обычно ждала Анатолия около кинотеатра, а он не пришел. Николай тоже не знал, что произошло. И только примерно дней через двадцать ему позвонил Анатолий и просил передать мне, где нам надо встретиться. Встретились в сквере у Большого театра, Анатолий подошел хромая. Оказалось, что он упал во время лыжных гонок, сломал ногу, лежал в больнице, позвонить не мог, а попросить кого-либо из своих друзей встретиться со мной боялся, думая, что они могут меня у него отбить. На этой встрече Анатолий рассказал, что родился он в 1915 году в Орловской губернии в бедной крестьянской семье. Отец его рано умер, мать осталась одна с тремя сыновьями и дочерью. Тогда старший сын, Анатолий, был взят на воспитание тетей, сестрой матери, которая жила в Москве, на углу Костянского и Просвирина переулков. Небольшая комнатка в полуподвале, низкие окна на уровне тротуара. Тетя (имени не помню) была одинока, работала на заводе, я видела ее несколько раз. Умерла в 1942 году. Она очень любила Анатолия и воспитала его порядочным, честным человеком. Вся жизнь его была связана с Москвой: окончил семь классов, работал на авиационном заводе, ходил на занятия в аэроклуб, откуда его направили в Батайскую авиационную школу, после окончания которой определили в ГВФ. Анатолий усиленно занимался спортом, играл в большой теннис, бегал на лыжах, катался на коньках, всегда занимал на соревнованиях первые места. Очень общительный, коммуникабельный, добрый, веселый, он старался помочь людям всем, чем только мог. В своем отряде Харитонов был комсоргом, его любили и уважали, для всех он был Толич.

Зимой мы часто ходили с ним на каток Центрального дома Красной армии, в районе Суворовской площади. Для меня брали напрокат коньки с ботинками, а у него были свои собственные. Катался он отлично; всегда был одет в спортивный костюм, девушки на него заглядывались, а он выделывал на льду такие пируэты, что мне становилось перед ним стыдно, так как я каталась раньше только на коньках-«снегурочках», прикрученных веревками к валенкам, да еще и была в пальто. Было тяжело, но Анатолий с удовольствием учил меня кататься и не обращал внимания на тех, кто посмеивался над моими падениями.

В 1940 году или в начале 1941-го открылся Центральный дворец летчиков. Мне кажется, что это было на Ленинградском проспекте, где сейчас театр «Ромэн». Мы с Анатолием были там на открытии, он провел меня по всему Дворцу, все показал. В одной из комнат полуподвального помещения мы обнаружили бильярдную, где как раз играл легендарный летчик Михаил Водопьянов [12] . Анатолий назвал себя и представил меня как свою девушку. Водопьянов внимательно посмотрел на меня: «Милая девочка, не выходи замуж за летчика. Они часто падают и погибают». «Зачем вы ее запугиваете? Ведь она и замуж тогда за меня не пойдет!» — воскликнул Анатолий. Михаил Васильевич засмеялся и ответил: «Если любит — пойдет!» Мы еще немного посмотрели на игру и пошли в зрительный зал на концерт. Было очень много знакомых Анатолия, особенно девушек. По сравнению с ними я выглядела золушкой: они были одеты в крепдешиновые платья, красивые туфли на каблуках, а я — в ситцевом платье, простеньких черных туфлях на низком каблуке. Разница была огромная, но Анатолий смотрел только на меня.

Летом 1940 года Анатолий сделал мне предложение, но папа и слышать не хотел о моем замужестве, объясняя это тем, что я еще очень молода и должна окончить институт. Я поехала на дачу к подруге Зине на станцию Жилево Павелецкой железной дороги. Каждый день ходили с ней по грибы, а их было в том году очень много, мы приносили полные корзины. Ее мама, тетя Маруся, охала и говорила, что это к войне. Анатолий уехал в отпуск в санаторий ГВФ в город Гагры, оттуда часто писал мне письма. В августе-сентябре его направили на курсы повышения летного мастерства в город Елец, там он познакомился с Борисом Калюсиным. Через несколько месяцев Анатолий вернулся в Москву и рассказал, что там он в компании отравился спиртом, пролежал в больнице месяца полтора, думал, что не выживет. После этого у него появилось отвращение к спиртному, и он вообще перестал его употреблять. А меня это очень обрадовало, хотя пьяным я его никогда и не видела.

Когда началась Великая Отечественная война, отряд Анатолия направили в город Магнитогорск, откуда он каждый день звонил мне по междугороднему телефону и уговаривал приехать к нему. Я буквально пропадала на почте в Сибирском проезде, куда Анатолий вызывал меня к телефону. Мы с мамой решали, что делать, и в конце концов пришли к выводу, что я поеду в Магнитогорск, но не знали, как сказать об этом папе, который видел Харитонова лишь однажды. Но в начале октября, когда мама сказала об этом отцу, он ответил: «Пусть едет. Может быть, одна из нас останется в живых». В Москве из нашей семьи оставались мама, папа и Лида, а все остальные уже эвакуировались. Я дала телеграмму Анатолию о дате отъезда, сообщила номер поезда и вагона. Ехала очень долго, так как навстречу нам шли и шли воинские эшелоны, а с фронта в тыл в первую очередь пропускали поезда с ранеными. Анатолий каждый день дежурил на вокзале, но только через двенадцать дней наш поезд пришел в Магнитогорск. Анатолий привез меня на съемную квартиру, где он жил. Встретили меня там очень доброжелательно, хозяева имели целый дом и несколько комнат сдавали. Одна из квартиранток, как только меня увидела, спросила: «Неужели в Москве все такие красивые?» А когда на улице нас с Анатолием увидел его командир, то резко сказал ему: «Как ты мог привезти несовершеннолетнюю?» Мне же в октябре исполнилось уже двадцать лет.

Через несколько дней я была зачислена в Магнитогорский педагогический институт и приступила к занятиям. Институт находился недалеко от города, в спецпоселке, где жили выселенные из многих областей СССР кулаки. Они построили для себя дома, для детей и внуков — институты: педагогический и металлургический. Но через месяц нас, студентов, направили в колхоз на сбор картошки, а Анатолия вдруг откомандировали на переучивание в Среднюю Азию. Он срочно приехал за мной, мы только успели 29 ноября зарегистрироваться, сфотографироваться вдвоем, и он улетел. Наша совместная семейная жизнь продолжалась только месяц и одну неделю, и я осталась одна среди чужих людей — хозяйка, ее муж и двое детей: дочь, черноглазая красавица Галя, моложе меня лет на пять, и сын Славик, лет шести — семи, который привязался ко мне, никуда не отпускал, даже в институт за мной бегал.

В одной из комнат у моих хозяев жили приехавшие из Ленинграда евреи: вдова с сыном, молодым поэтом А.Р. Рясинцевым. В день моего отъезда в Москву к ним приехала бывшая жена Рясинцева с их сыном трех — четырех лет. Очень красивая молодая русская женщина. Ее бывшая свекровь рассказывала, что та в Ленинграде работала директором гастронома, смогла наменять на продукты золота и бриллиантов и привезла все это с собой. Что стало с этой семьей — не знаю, но молодая женщина куда-то устроилась на работу, а сына оставила с бабушкой и отцом, это я узнала из письма ко мне от хозяйки дома.