Чтение онлайн

Внезапно толстый мужчина средних лет ввинчивается в толпу девиц, забирается на круглый стол и устраивает сногсшибательный стриптиз, подрагивая всеми жировыми складками. "Это наш местный крейзи, американец, – объясняет мне менеджер "Голодной утки" Грэг. – Обожает раздеваться. Мы его пустили для разогрева". – "Значит, это закуска. А где же основное блюдо?" – "Вот оно!" Огни гаснут, луч света застывает на столе, где только что резвился американец, и по общему стону зала ясно, что начинается то, ради чего, собственно, и собрался весь этот молодняк. "Вы готовы?" – шепчет в микрофон мужской голос с придыханием. В ответ ему – единый женский выдох: "Да!" То, что происходит дальше, не лезет ни в какие ворота. Качественный мужской стриптиз нынче не в диковинку, изюминка в другом. Партнершами для стриптиза становятся сами зрительницы, юные студентки, рвущиеся к столу-сцене в надежде, что их разденут. Шикарный негр или отменный белый мужчина выхватывают из толпы свежую девочку, несут ее на руках к сцене и под общий визг зала снимают с нее одежду, медленно при этом возбуждая. Это почти секс, приостановленный на пике. Публика стонет в чутком предвкушении публичного обнажения. Первая добровольная стриптизерша успела прикрыть срам руками и улизнуть со сцены в самый ответственный момент. Зато остальные не стесняются. Искусственно приводя себя в состояние чувственного бешенства, они не только сами срывают с себя одежду, но и, опускаясь на колени, ласкают ртом едва прикрытые трусиками мужские гениталии. Одна задорная потаскушка прыгает с барной стойки прямо на сцену, рискуя сломать себе ноги, торопливо обнажается и танцует, прижимаясь к черному парню со сладострастием кошки. Ее гигантские груди раскачиваются словно сочные груши, а жесткий кустик лобковых волос торчит так по-боевому, что я слышу рядом громкий вздох. Моя соседка, то самое чудо природы в самом нежном возрасте, запустила руку в трусы и, не стесняясь, свирепо мастурбирует. Ощущение, что все ненадолго сошли с ума. Коллективная оргия, массовый психоз.

Вся эта свистопляска заводит с пол-оборота. Черные руки хватают меня и выносят на сцену. Великолепное мускулистое тело беззастенчиво прижимается ко мне, и сквозь легкую ткань я чувствую эрекцию партнера. Кровь моя полна адреналина, в ушах звенит от криков: "Раздевайся!", чувство удовольствия обостряется при мысли, что его разделяют две сотни зрительниц. В эту минуту я точно знаю, что ощущают эти пропитанные грехом эксгибиционизма девочки-женщины. Они воображают себя звездами экрана, роковыми обольстительницами, этакими "горячими булочками". Черный парень уже поднял мое длинное платье до бедер, пальцы его становятся настойчивее, это отрезвляет меня, и я отстраняюсь. Делаю знак, и чьи-то услужливые руки снимают меня со стола.

Безумие увеличивает обороты. Блондинка, танцующая на барной стойке, внезапно приседает, ловит бармена и прижимает его голову к своему лобку. Она выглядит одержимой. Вдрызг пьяная девчушка пытается удержаться на стойке, несколько секунд балансирует, потом валится с полутораметровой высоты вниз головой. Как ни в чем не бывало подскакивает и взасос целует менеджера. "Здесь одни проститутки", – уверяет меня охранник Сергей. "Непохоже, – возражаю я. – По-моему, просто соплячки, перебравшие спиртного". – "Много ты понимаешь. Мы здесь такого насмотрелись. Приходит – настоящий цветочек, а к полуночи ее уже трахают в углу сразу двое".

Особая пикантность ситуации в том, что после девяти начинают пускать мужчин. (Правда, вход для них дороже – 50 рублей.) У входа выстраивается целая очередь мужиков, знающих о "женских часах". Они чуют запах распаленной женской плоти, как людоед чует свежее мясо. Женщины сейчас как динамит, достаточно поднести спичку, чтоб весь этот порох взорвался. Не важно, чьи руки обнимают тебя, не важно, чьи губы ищут твои. Отрезвление наступит завтра, [легкость, с которой остервеневшие от водки и стриптиза девицы распоряжаются своим телом, поражает воображение. Уже в десять часов слышатся стоны из укромных уголков. Там, прикрытые лишь сигаретным дымом, сжимают друг друга в судорожных объятиях случайные партнеры. Рядом на жесткой скамье спит, сладко похрапывая, невинное создание, сваленное с ног лошадиной дозой джина. Краски стерлись с ее лица, и она выглядит сейчас как поблекшая роза. В женском туалете – революция в миниатюре. Девочки штурмом берут грязный толчок. Кого-то рвет, и кислое зловоние щекочет ноздри. Одна девица тут же меняет одноразовую прокладку. "Мокрая, ну, совершенно мокрая! Что-то я перевозбудилась", – говорит она приятельнице. Моя соседка курит сигаретку, и я вижу еще не улегшееся возбуждение в ее темных, расширенных и таких далеких от реальности глазах. Ребенок, сущий ребенок, выпестованный пороками и готовый на все. "Я специально надеваю в такие дни шикарное белье. А вдруг разденут!" – говорит она мне. "Охрана уверяет, что здесь одни проститутки". Она хохочет: "Да ты с ума сошла! Здесь тридцать процентов девственниц. Вот я, например. Это же безопасная игра. Вроде бы ты шлюха, а вроде и невинность сохранила". Она стирает помаду с губ: "Мама не любит, когда у меня губы накрашены". Легкий взмах расчески, руки, расправляющие невидимые складки на одежде, и эта девственная блудница выходит на улицу, в ночь, снова став послушной дочерью и примерной ученицей.

Мой первый рассказ о любви

Он знал меня в ту пору, когда я еще была ослепительно молода, – девятнадцатилетней девочкой, проходившей стажировку на телевидении в популярной молодежной передаче, гремевшей на всю страну. Он был ее ведущим и казался мне таким же далеким, как парусник в море, – барственно красивый, неслыханно знаменитый, из породы триумфаторов, типичный представитель "золотой молодежи", которому на роду написано править и влиять. Все мамаши бывшего Советского Союза сладко вздыхали: "Какой завидный жених!" Я тоже безнадежно вздыхала, когда он проплывал мимо, надменный, как айсберг, и нервно одергивала свою чересчур короткую юбочку, когда его взгляд, не более теплый, чем у замороженной рыбы, цеплялся за мое наивно раскрашенное личико и длинные ноги. Казалось, он искренне недоумевал, что за провинциалку им бог послал.

С той поры прошло семь лет. Я выросла, научилась быть волчицей и выиграла жестокую московскую гонку – тоже стала знаменитой. Я по-… чем? Чтобы посмеяться? Жестоко". Он пожал плечами. "Меня научил разбираться в спиртном мой папа, особенно в сортах виски, но сегодня я выпью водки". Я внимательно рассматривала его, перебирая в памяти все сплетни, что я о нем слышала. Множество детей от разных женщин, непомерные амбиции, крайняя жестокость с теми, кто имеет несчастье его любить, и одновременно стремление быть вполне хорошим, неслыханная динамичность натуры, стремящейся каждый день созидать, отчаянный сексуальный страх перед женщинами-шлюхами, а в действительности перед собственными желаниями, и в то же время тяга к таким женщинам. "От него же не пахнет спермой, – уверяла меня моя подруга, работавшая под его началом. – Почему тебя тянет к нему? Когда он на работе дружески целует меня в щеку, мне кажется, что я целуюсь с накрахмаленной рубашкой, а не с мужчиной". – "Ты просто не в его вкусе, дорогуша", – отрезала я. А что он знает обо мне? О скандальной журналистке с подмоченной репутацией женщины-лгуньи, использующей мужчин в своих целях? Наверняка что-то не слишком лестное и преувеличивающее мою искушенность в любовных делах. Хороша парочка. Оба – тщеславные, самолюбивые, решительные, не особо разборчивые в средствах. И все же… В нем столько же притягательного, сколько и отталкивающего. Он был для меня неисследованной страной, которую предстояло изучить, враждебной территорией, которую следовало покорить. А лазеек не было. Мы держались в рамках светской беседы, в которой каждое слово – намек, а каждая фраза – разведка. Как всякий профессиональный телеведущий, он великолепно владел собой, чего не скажешь обо мне. Его случайные комплименты звучали холодно. Он вскользь заметил, что я ему всегда нравилась. Но слова прозвучали не как ласка, а как констатация факта.

Я нервничала. Все мои остроумные планы рушились один за другим. От волнения я глупела просто на глазах, отвечала невпопад, много курила, пила одну рюмку за другой и разве что не роняла спагетти на пол. Мое маленькое волнение любви стремительно разрасталось, напрочь лишая меня аппетита. Он же ел и пил с пониманием дела и с удовольствием рассказывал о своих планах. В деятельности мужчин всегда есть что-то вроде грубой ласки, и я постепенно отогревалась. Мы оба принялись усиленно позировать друг перед другом, каждый словно вытягивался на цыпочках, стремясь понравиться собеседнику. К черту сплетни, которые мы слышали прежде! Почему бы один вечер не поиграть в доверие? Голова моя дивно звенела от вина. Я осмелела и позволила себе маленькую вольность: кормить его с ложечки. Ресторан уже был пуст, когда мы собрались уходить. Он довез меня до дому, и тогда, в машине, глядя на него, такого недоступного и далекого, мне вдруг до смерти захотелось целоваться. Я посмотрела на его крупные, мужицкие руки (такими, наверное, Отелло душил Дездемону) и, сама себе удивляясь, взяла его за руку и потерлась об нее щекой, тихо мурлыкая. Так яс кошка у ног хозяина. И он смотрел на меня так же снисходительно, как смотрит хозяин на кошку, когда он завтракает, а кошка бессовестным мурлыканьем выпрашивает у него кусочек рыбы. Ласкаясь и дерзя, я несла всякий вздор. Он улыбнулся своей медленной мальчишеской улыбкой, и мне вдруг почудилось, что это история не на два дня: мы либо столкуемся всерьез, либо не столкуемся вовсе. "Зачем ты торопишь события?" – спросил он, глядя мне прямо в глаза. "Потому что у меня мало времени, милый. Я тороплюсь жить". Я выпросила свидание через неделю и убежала домой, легкая, как детский мячик. И только переступив порог квартиры, поняла, как зверски я голодна. Я поставила на огонь кастрюльку с яйцами и засмеялась счастливым смехом. Мне казалось, что я вот-вот зазеленею и покроюсь цветами и листьями.

Но через неделю мы не встретились. Он улетел в далекую страну, а я медленно перегорела. Через месяц он внезапно возник в телефонной трубке: "Извини, что не звонил. Меня не было в Москве. Прилетел на один день и завтра снова улетаю. Давай увидимся сегодня вечером". Я собиралась в какой-то лихорадке радости, выудила из шкафа случайное платье, нарисовала глаза и одним быстрым мазком сделала губы. Алый рот расцвел одиноким цветком на бледном фоне щек. Из зеркала на меня смотрело смелое, ясное лицо женщины, готовой на все. Мы встретились в очень шумном, модном ресторане, где каждый, раззявив рот, пялился на него. "Послушай, почему ты всегда выбираешь такие людные места? – спросила я удивленно. – Не боишься, что будут приставать, пытаться познакомиться?" – "Глупости. У меня такое выражение лица, что никто не осмелится сунуться за автографом". У меня почему-то сжалось сердце. Я подумала, что у него нет иного панциря, кроме собственного высокомерия. Мы сели за столик, выпили вина, и вдруг он заявил мне: "Это наша последняя встреча. Я так решил. Я боюсь с тобой встречаться". У меня упало сердце. "Но почему? Чего ты боишься?" – "Боюсь, что ты войдешь в мою жизнь". – "Послушай, у тебя беременная жена, у меня муж и ребенок. У каждого из нас своя собственная жизнь, и никто не хочет ее менять. Это не значит, что надо отказываться от радостей любви". – "Я так решил". В его взгляде – гордость неуступчивого льва. "Ну и черт с тобой!" – подумала я в ожесточении. Я не ожидала столь быстрого падения занавеса. Но и не собиралась рыдать под звездой, которую все равно не снять с неба. Она совершит свой путь, а я свой.

Прощание так прощание. Я принялась расспрашивать его о недавней поездке. С мечтательным выражением лица, с яркой улыбкой на губах и блуждающими черт-те где мыслями я слушала его рассказы. Немного рисуясь, он открывал мне свой мир мужского успеха и власти. С умильным чувством я наблюдала, как он, похожий на всех мальчишек на свете, пытается произвести на меня впечатление. Им двигала почти абстрактная страсть влиять на судьбы людей, воздействовать на мир, оставаясь при этом вполне хорошим. Деньги и слава для него – лишь знаки или орудия его силы. Я знаю таких мужчин. У них чересчур работает мозг в ущерб плоти. Женщины для них – всего лишь дополнение, восхитительное, но не главное в жизни.

– Я завидую мужчинам, – сказала я. – Они владеют миром, и им не надо ежедневно продаваться, как женщинам, которые хотят выжить.

– А сколько тебе надо денег, чтобы не продаваться?

– Мне бы хватило двух тысяч долларов в месяц.

– Давай я их буду тебе платить, только не продавайся.

– Это что, стипендия? Ты спятил. Я не твоя любовница, не содержанка и не работаю на панели.

– Я просто хочу сделать доброе дело. Совершенно бескорыстно.

– Хочешь почувствовать себя Христом, спасающим Марию Магдалину?

– А почему бы и нет?

Мне вдруг стало жаль его. Сильных людей все пытаются использовать. Каждый только и думает, как подобрать крохи могущества, падающие с их уст. Но я не хочу этого делать.

– Я помню твою джинсовую юбочку, – вдруг сказал он с нежностью.
– Твою короткую джинсовую юбочку. Ты бегала в ней по телевиденью семь лет назад.

– Странно, что ты помнишь. Я ведь не в твоем вкусе. У меня маленькая грудь.

– Замолчи. Я обожаю маленькую грудь.

Он протянул ко мне руку и осторожно коснулся моей груди. Его пальцы затрепетали, сделались настойчивее, и я почувствовала, как наливаются соски. Я словно неожиданно была сбита с ног сильным течением и подхвачена бесшумной гигантской волной. Сознание того, что на нас смотрят, сделало почти болезненным ощущение от этой сдержанной ласки.