Чтение онлайн

В 1993 году страна увидела истинное лицо «демократической» власти. 1 мая московская милиция разогнала мирный митинг. Стариков-ветеранов, женщин били палками по головам, добивали ногами. Исполнительная и законодательная ветви власти объявили друг другу войну. Два года назад бывший символом демократического сопротивления парламент теперь шельмовался гнездом красно-коричневых, и по телевидению можно было услышать призыв «Раздавить проклятую гадину!» — т. е. собрание народом избранных депутатов. Указом № 1400 президент Ельцин распустил Верховный Совет — Верховный Совет не подчинился. К восставшим депутатам примкнул вице-президент Руцкой, им оказали поддержку оппозиционные партии и законодательные собрания по всей стране. Произошёл очередной государственный переворот с точки зрения права совершённый Ельциным. Конституционный Суд признал указ № 1400 нарушающим основной закон, но Ельцин, как и все демократы той поры, действовал большевистскими методами, не признавая иного закона кроме власти насилия. Ранним утром 4 октября расстрелянный из танков, почерневший от копоти пожара «Белый дом» был взят штурмом правительственными войсками с большими потерями среди защитников. Всё их вооружение состояло из сотни автоматов хранившихся в здании с августа 1991 года. Маленький склад оружия был создан демократами на случай угрозы нового путча. Круг замкнулся — Руцкого, Хасбулатова и др. арестовали и заключили в «Матросскую Тишину» — тюрьму, где ещё сидели члены ГКЧП… Я в то время был участником ультрарадикальной молодёжной организации выступившей за парламент. У Мариинского дворца гудел бессрочный митинг, а недалеко — на одной из маленьких улочек ведущих к Невскому проспекту, в помещении штаба гражданской обороны собирались участники питерских военизированных групп ставших на сторону Верховного Совета. Именно там, на дежурстве застала меня роковая ночь с 3 на 4 октября. Отряд спецназа захватил нас врасплох и держал под дулами автоматов до десяти утра, когда московский разгром положивший кровавый конец конституционному кризису не стал очевиден. Мне не удалось поучаствовать в значительных событиях краткой гражданской войны — в обороне Дома Советов, неудачной атаке Останкинского телецентра или захвате московской мэрии, я был совсем юн и мало понимал, и всё же память неуклонно возвращается к тем дням — мятежный дух 93-го года стал моим духом…

В 1994 состоялось знакомство, сильно повлиявшее на формирование моего мировоззрения. Я познакомился с кандидатом философских наук Виктором Николаевичем Безверхим. Бывший моряк, а потом вузовский преподаватель Безверхий создал странную организацию, своего рода ферейн эпохи Веймарской Германии — конфессиональный союз потомков хлеборобов-землепашцев «Союз Венедов». Претендуя на статус концептуального центра национальной оппозиции, наподобие гитлеровского института «Наследие Предков», «Союз Венедов» занимался реинкарнацией дохристианских религиозных верований и обрядов славян. При этом идеология союза была свободна от проявлений мистицизма, стремилась подвести под себя научную базу. Безверхий проповедовал национальный социализм — доктрину национальной свободы и социальной справедливости. Написанные им книги по философии, истории религии, общей истории, антропологии и др. провозглашали расовую теорию, объясняющую возникновение, расцвет и упадок величайших цивилизаций человечества уровнем чистоты расового самосознания и крови соответствующего индоевропейского этноса. Безверхий не организовывал политических акций — он занимался просвещением, воспитанием молодого поколения в национал-социалистическом духе. Среди националистических лидеров он одним из первых признал исключительную важность работы со скинхэдами и всячески привлекал их к деятельности союза, желая дать движению бритоголовых глубокое идейное наполнение. В созданном Безверхим лектории, носящем имя славянского языческого божества Свентовида вожаки питерских скинов получали так сказать, начальное политическое образование, из примитивной плоскости уличного хулиганства выходили на интеллектуальный простор исторического и социального анализа. Особое уважение к Безверхому вызывал и тот факт, что он был первым издателем доступного перевода книги Адольфа Гитлера «Моя Борьба». Открытая публикация «Майн Кампф» была дерзким, смелым поступком — разменявшего шестой десяток лет философа посадили на скамью подсудимых, облили грязью, подвергли публичному унижению за то, что он осмелился издать прежде скрываемое коммунистами от огласки сочинение германского канцлера. Виктор Николаевич давно уже умер, но я храню о нём добрые воспоминания: он был бескорыстным сподвижником, немало сделавшим для возрождения исторической памяти и расового сознания русских.

1996. Я стал скинхэдом. Это была не дань возникшей позже моде на бритую голову или подражание кому-либо, а совершенно сознательное решение. После распада СССР распалась и вся советская система социальной работы с молодёжью, до минимума понизилась воспитательная роль образовательных учреждений. Предоставленное самим себе подрастающее поколение начало массово объединяться в неформальном порядке, пополняя многочисленные разновидности растущих, как на дрожжах, молодёжных субкультур. Поиски оригинального самовыражения и времяпрепровождения приводили молодых людей в субкультуры «толкинистов», «футбольных хулиганов», «алисоманов», «панков», «рэпперов» и т. д. ставших средствами ухода от обыденной действительности, независимой формой самоутверждения и реализации агрессивно-коллективистских инстинктов молодёжи. Явление субкультур не было абсолютно новым, но в больших городах постсоветской России поражённых параличом всеобщей безработицы и морального упадка, при полнейшем отсутствии государственной молодёжной политики — оно достигло невообразимых масштабов. Занявшие место комсомола и пионерии неформальные молодёжные объединения стали основным средством коллективной регуляции подростковой социальной активности устремлённой, как правило, к низко мотивированным целям. Многие элементы субкультурных ролевых игр несли негативную направленность и в целом возникновение, и распространение молодёжных субкультур было не более чем любопытным социальным явлением, своеобразным последствием общественных потрясений периода смутных 90-х годов. Усмотреть серьёзный смысл в существовании неформальных молодёжных объединений было нельзя. Другое дело, скинхэды — качественно новое молодёжное движение, имеющее ярко выраженный политический характер. Зародившись, как и многие субкультуры, в Англии, скины, начиная с конца 60-х, претерпели несколько неожиданных эволюций и расколов. К середине 80-х окончательно сформировалось обособленное движение правых скинов разделяющих идеи национализма и расизма. Шокирующие обывателей жестом правой руки, свастиками и бритыми под ноль головами правые скины неожиданно легко и прочно прижились на русской земле. Появившись на российских улицах, скинхэды быстро завоевали репутацию жестоких и агрессивных отморозков — одиозный имидж, способствовавший росту популярности скин-движения. Они победоносно нападали на представителей всех прочих субкультур, неизменно оставляли за собой поля уличных сражений, внушали ужас своим противникам. Их стали называть бритоголовыми санитарами города, бояться и уважать. Изначально небольшая численность (например, в 1996 году в Петербурге нас было всего порядка ста человек) с избытком компенсировалась личным мужеством и отвагой. Это были подлинные штурмовики неотличимые от тех, кто привёл Гитлера к власти, герои кровопролитных уличных битв, политические солдаты расовой идеи. Я сделал ставку на скинхэдов, потому что считал, что эта субкультура обладает огромным потенциалом и превосходными перспективами, является наилучшей на то время организационной формой для молодёжного нс-движения. Так и вышло: к концу 90-х субкультура скинхэдов распространилась практически по всем городам страны, рекрутировала десятки тысяч бритоголовых адептов. Русское национал-социалистическое движение стало реальностью…

Шли годы. 1997, 1998, 1999, 2000, 2001, 2002, 2003… Тысячи знакомств и событий, прочитанных книг, миллионы впечатлений, движений сердца и души составляли мою жизнь. Я не был посторонним человеком ни для моего Петербурга, ни для моей России и каждый новый акт современной русской катастрофы отзывался во мне болью, требовательно диктовал необходимость действовать. Став лидером группировки скинхэдов, занимаясь издательской и журналистской деятельностью, организуя правые концерты и различные культурно-спортивные мероприятия, я боролся за сердца молодёжи, в противовес оболванивающему влиянию средств массовой информации и государства стремился пробудить в молодых людях национальную гордость и национальное самосознание, открыть им правду о геноциде русского народа и трагических страницах нашей истории. На путях разоблачения лжи и отрицания терпимости ко злу конфликт с системой был неизбежен. На меня ополчились журналисты, сотрудники спецслужб, чиновники высоких рангов. То, что я писал, говорил и делал, признали преступным, меня арестовали. В тюрьме я встретил своё двадцатипятилетие.

Ближе к концу мая Медведь переехал в двойную, т. е. состоящую из двух спаренных шестиместок камеру 780. По тюремным представлениям его новое жильё было роскошно просторным — почти двадцать пять квадратных метров! Естественно, аргументом для решения вопроса выступали деньги, которых Медведь никогда не жалел если появлялась возможность улучшить бытовые условия. О готовящемся переезде я узнал 9-го мая, когда по телевизору транслировали запись теракта на грозненском стадионе. — Уезжаю я сына, — говорил мне старый бандит, безучастно смотря, как вспышка направленного взрыва уносит жизнь чеченского князька. — Хочешь — поедем вместе, хочешь — оставайся. Договорится с опером выкупить хату, не вопрос, помогу. — Тогда я задумался. Жить с Медведем было, конечно, весьма неплохо. Доскональное знание коррупционных схем, обширные знакомства среди сотрудников СИЗО и среди заключённых, авторитет Медведя помогали с его помощью разбираться с любыми возникающими проблемами, налаживать беззаботную и комфортную жизнь. Вместе с тем Медведь последнее время заметно сдал. Навечно перечеркнувшее его будущее тюрьма довлела над ним, тогда как зрелость неумолимо переходила в угасание жизненных сил. Неимоверным напряжением воли он не давал себе расслабиться, и упасть духом, но за всей его показной бодростью и деловитостью всё чаще проступало нечто суетно-беспокойное — отчаянные душевные метания человека обречённого на двадцатилетнее тюремное заключение. Пытаясь освободиться от груза безрадостных мыслей и хоть как-то отвлечься, он бросался во все ему доступные грехи — запойно пил и даже начал употреблять наркотики. Накурившись гашиша или наевшись галлюциногенных грибов, Медведь безумствовал, забывая тюрьму, уголовное дело, да и само имя своё. Окутанный алкогольным угаром старый убийца и разбойник молодел на глазах, шутил и веселился, словно юноша, строил фантастические планы на освобождение — прожекты достойные эпохи первоначального накопления капиталов. Но эйфория опьянения неизбежно проходила, дым иллюзий развеивался, и Медведь грустнел, замыкался в себе, проявлял параноидально-недоверчивые озлобленные черты загнанного собачьей сворой дикого зверя. Человек с включённым механизмом самоуничтожения, он становился опасен — тайком ото всех начал принимать героин, по-видимому, стыдясь этого, и всё же не в силах остановится. Взвесив все за и против, я решил остаться в 791. Моему примеру последовал и Пётр.

Свободному человеку сложно понять как месяцы и годы можно провести, находясь в четырёх тюремных стенах. Человек рождается свободным и как бы ни были сложны и тяжелы индивидуальные обстоятельства его судьбы, свободная жизнь даёт каждому богатейший выбор радостей, наслаждений и удовольствий, увы, в большинстве недоступных несчастным заключённым. Режим изоляции ограничивает арестантов во всём, оставляя им ничтожное пространство и немногие быстро приедающиеся занятия. Длительное безделье навевает перерастающую в уныние скуку, служит причиной нервных расстройств и психических сдвигов. Интеллектуально неразвитые и бездеятельные люди, попадая в тюрьму, моментально деградируют, начинают вести растительное существование, основанное на удовлетворении двух-трёх инстинктов и пассивно-безразличном отношении к окружающим и к самим себе. Те же, чья воля не сломлена, стараются придерживаться, насколько это возможно, активного образа жизни тем, преодолевая отупляющее безделье и другие прочие невзгоды заключения. Оставшись вдвоём, без Медведя бывшего затейником всех развлечений, да и любых движений в камере 791, мы не спешили погрязнуть в ничегонеделании и постепенно создали новый кипучий микромир — среду обитания, отвечающую нашим разносторонним интересам и потребностям.

Так как Медведь забрал с собой телевизор нам нужно было определиться: покупать другой или совсем отказаться от телевидения. Религиозный Пётр по данному вопросу придерживался того мнения, что телевизор — это глаз Сатаны или смотрящее на нас дьявольское око, а моя позиция отличалась разве только формулировкой. Конечно, телеящик в тюрьме, впрочем, и на свободе тоже, помогает отвлекаться и убивать время с такой быстротой, что не замечаешь, как месяцы и времена года сменяют друг друга. А вот на душе и в памяти после его просмотра остаётся лишь какой-то неясный шум — несуразная плесень, оседающая на корке головного мозга — отравляющий сознание информационный мусор. Здесь и я, и Петя были едины во мнении и потому решили телевизор не заводить. Чтение кажется нам намного более полезным занятием и одним из наилучших в тюремных условиях средством получения информации.

Тюрьма, на первый взгляд, самое подходящее место для чтения книг. Избыток времени, и ограничение физической активности стимулирует активность интеллектуальную, а книги, как известно, развивают мыслительную деятельность, дают благодатную пищу воображению и уму. Правда, на деле, всё обстоит прямо наоборот. Приблизительно две трети арестантов книги вообще не читают, и мне немало встречалось таких, кто похвалялся, что прочитал в течение жизни не более одной-двух (вариация: пяти-десяти) книжек. Остальная часть иногда или регулярно читает всю ту достойную туалета макулатуру, что можно найти в тюремных камерах: отечественные детективы и любовные романчики карманного формата, фэнтези и сохранившиеся со времён СССР книги безликих советских писателей. Серьёзная современная и классическая литература почти не попадает сюда, ведь библиотека учреждения фактически не функционирует, а изредка получаемые с передачами книги покупаются родными арестантов исходя из господствующих обывательских пристрастий — те же любовные истории и детективы. Бывают и исключения, когда зэк, где-то находит действительно хорошее литературное произведение и спустя минуту после прочтения благополучно стирает из памяти воспоминание о нем, включая не только линию сюжета и имена только, что узнанных героев, но и само название прочитанной книги. — Об этом я говорю на основании личных наблюдений. — Такая закономерность обусловлена низкой развитостью подавляющего большинства заключённых: адекватное восприятие высокой литературы невозможно, если у человека отсутствует элементарный вкус и эстетическая культура, не говоря уже о интеллекте необходимом для понимания прочитанного.

Что же касается периодики, то она в тюрьме представлена толстыми глянцевыми журналами типа «XXL», «Maxim», «Men's Health» и т. д. встречающимися практически повсюду. Это прекрасно иллюстрированные и живо написанные развлекательные издания не так уж глупы и бессодержательны, как может подумать какой-нибудь воинствующий поборник нравственности, — я внимательно прочитал не одну сотню глянцевых журналов и знаю о чём говорю. Только журналы эти, давно заметил я, арестанты не столько читают, сколько листают, обращая повышенное внимание на фотографии обнажённых девушек и статьи, посвящённые вопросам сексуальных отношений.

Есть, конечно, среди заключённых и высокообразованные люди, образно говоря, тюремная интеллигенция. Например, я и Петя. Мы читаем, в том числе и специальную литературу: Петя — юридическую, а я — книги по психологии, социологии и пиару; а также большое количество художественных книг. Мы часто получаем их в передачах (по две-четыре штуки за раз) и у нас собирается небольшая библиотечка, по которой, однако, не стоит судить о наших истинных пристрастиях. По большей мере это относится ко мне. К примеру, один помешанный на контркультуре приятель снабжает меня сочинениями модернистских писателей, их я читаю с любопытством, тем не менее, далёким от одобрения. Это произведения Ирвина Уэлша, Уильяма Берроуза, Энтони Бёрджесса и им подобных литературных безумцем и оригиналов. Вместе со сборником публицистических работ Хантера С. Томпсона, «Тропиком Рака» Генри Миллера, некоторыми книгами Филиппа Дика (весьма неплохими!) и полной библиографией Виктора Пелевина, я, наверное, довольно странно выгляжу в глазах Пети мало знакомого с литературой таких направлений.

Полагаю, оно и к лучшему, что мало знаком. Я думаю, что Закат Европы много откровенней дегенеративных художников иллюстрирует многократно экранизированные рассказы того же И. Уэлша, также как моральное состояние значительной части российской молодёжи выражают книги Баяна Ширянова. Слава богу, мой интерес к литературе носит профессиональный характер, и я могу читать, что угодно без риска деформировать личность. Я люблю лишь «Сумасшедшее семя» Э. Бёрджесса написанное в моём любимом жанре антиутопии и обожаю Пелевина, на мой взгляд, современного русского писателя № 1. Говоря о нынешней русской литературе, я выделяю только троих — самых лучших и одновременно единственных писателей: Виктора Пелевина, Сергея Лукьяненко и Бориса Акунина. Других я просто не знаю. И в камере 791, ещё при Медведе, сложилась ситуация, когда мои литературные пристрастия забавным образом воплотились во вкусах сокамерников. Так вообще-то мало читающий (но читающий запоем при попадании в карцер) Медведь, сильно уважает Акунина, к Пете из его домашнего собрания постоянно заходят книги Лукьяненко, а я коллекционирую Пелевина, собрав всё на сегодня написанное им. Помимо Лукьяненко, Петя читает всякую ересь — Исаака Бабеля, Умберто Эко и Апулея. Ни то, ни другое, ни третье пока не поддаётся моему пониманию и удручённый невозможностью достать больше хороших книг — например, произведений Чехова, Киплинга или Набокова… или хотя бы Хемингуэя, я довольствуюсь тем, что есть и десятки раз перечитываю «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган и Джорджа Оруэлла…