Чтение онлайн

Чиновничий «саботаж» при большевиках и эпопея белого движения целиком вышли из новой роли чиновничества и офицерства при Временном правительстве, а в этом отношении положение дипломатического ведомства благодаря его непосредственной близости к внешней политике России, имевшей такое огромное значение в это время, оказало самое решающее влияние на исторический ход событий в первые годы большевистской революции. Все элементы антибольшевистской борьбы сорганизовались именно в эпоху Февральской революции, благодаря ей и, как это видно на примере министерства иностранных дел, не без прямого участия некоторых официальных вождей этой революции. Изложить фактический ход жизни дипломатического ведомства за это время и есть задача моих настоящих записок.

«Голодный бунт» рабочих окраин Петрограда, уличные демонстрации, их военное подавление, волнения в самом Петроградском гарнизоне и падение монархии — всё это произошло с такой головокружительной быстротой, что, глядя на это из окон здания министерства иностранных дел на Дворцовой площади против Зимнего дворца, потерявшего внезапно всякое символическое обаяние реального могущества, трудно было поверить, что дело идёт о крупнейшем историческом событии в родной стране. Вместе с тем психологически все были до такой степени подготовлены к этой развёртывавшейся фантасмагории, что, за исключением буквально двух-трёх лиц, всё дипломатическое ведомство не только не было удивлено, но и прямо обрадовалось наступившей развязке. Так несносно было ожидание переворота, рождённое убийством Распутина, так настоятельно ощущалась необходимость перемены царствовавшего императора, что весть о его отречении даже в самых благонамеренных и свободных от какого-либо упрёка в «революционности» и «либеральности» кругах была встречена со вздохом самого искреннего облегчения. Все желали смены Николая II и ждали её; с этой стороны начало Февральской революции было встречено со всеобщим удовлетворением. Из резко отрицательных отзывов в первые дни в нашем министерстве могу отметить только два — это моего начальника (начальника Юрисконсультской части) Михаила Ивановича Догеля и бывшего нашего посланника в Персии и Китае, а в своё время и секретаря С.Ю. Витте при заключении Портсмутского мира — Ивана Яковлевича Коростовца. Что касается Догеля, то на его глубокий пессимизм и зловещие предсказания никто в ведомстве не реагировал, так как его крайне реакционные воззрения были известны всем, да и личные невыгоды революции для Догеля были столь очевидны, что трудно было ждать от него иного отношения. Кроме того, Догель был в министерстве человек новый, попавший туда случайно, и авторитетом никаким не пользовался.

Совсем иное дело — И.Я. Коростовец. Он играл очень заметную роль в нашей дипломатии, его усилиями в 1912 г. под протекторат России попала Монголия, и он имел репутацию умного человека, несмотря на некоторые свои слабости романтического характера, вызвавшие его отставку (он, будучи в должности посланника, увёз — т.е. похитил в буквальном смысле — из Пекина 18-летнюю дочь французского начальника почт в Китае).

И.Я. Коростовец в самые первые дни Февральской революции в наших коридорах, походивших в это время гораздо больше на парламентские кулуары, рассказывал, как он только что был в североамериканском посольстве и как посол Соединённых Штатов Френсис, в восторге от «бескровного переворота», восхищался «выдержкой и политической зрелостью» русского народа, а также его «мягкостью и благодушием», «отсутствием злопамятности» и говорил, что в Америке ничего подобного не могло бы быть. На это ему Коростовец заявил, что даже его, Коростовца, внуки не увидят конца русской только что начавшейся революции, а что он, Френсис, должен будет уйти со своего посольского поста в Петрограде, так как не окажется достаточно «демократическим» для нового правительства. Френсис был, по словам Коростовца, возмущён «неуместной шуткой» своего собеседника и никак не мог понять, как он, представитель республиканского и демократического государства, может не подходить для «демократической России».

Слова Коростовца, передававшего нам этот разговор, врезались в память всем нам, кто его тогда слышал. Сам Коростовец ничего не проигрывал от перемены правительства, так как находился в отставке, да и, как он сам говорил, был в неплохих отношениях с новым министром П.Н. Милюковым. Нет сомнения, что он говорил искренне то, что думал, но самое удивительное, что его предсказание исполнилось в точности: М.И. Терещенко немедленно по приходе к власти потребовал отозвания Френсиса, так как тот был будто бы «слишком связан с царским правительством», и Френсис был смещён.

За исключением этого совершенно одинокого голоса, ни среди самых высших чинов министерства, ни среди младшего состава я не слышал ни одного пессимистического отзыва. В виде совершенного исключения отмечу поступок одного из второстепенных чиновников II Департамента Шмита, богатого помещика Киевской губернии, который сразу же после Февральской революции продал своё имение и перевёл деньги в Стокгольм. Этот поступок вызвал тогда возмущение своей «непатриотичностью», и вскоре Шмит, видя вообще враждебное отношение к себе как со стороны начальства, так и его сослуживцев, попросился за границу на маленькое по чиновничьему рангу место секретаря консульства в Испании. Про Шмита говорили, что он «сеет панику», и его примеру никто не последовал. Напротив, в нашем ведомстве было немало примеров крупных пожертвований на Заём свободы.

Павел Николаевич Милюков, новый министр иностранных дел, для большинства старших чиновников ведомства не был новой фигурой. Почти все директора департаментов, не говоря о А.А. Нератове, с которым Милюкову и при Сазонове не раз приходилось видеться и говорить по балканским делам, лично знали Милюкова по бюджетной комиссии в Государственной думе III и IV созыва. Официальным образом А.П. Извольский и С.Д. Сазонов в качестве министров иностранных дел принимали его после его балканских поездок и старались использовать его влияние в Государственной думе, чтобы добиться поддержки и левыми кругами внешней политики правительства. После смерти сына Милюкова во время войны Сазонов сделал ему визит соболезнования. Но никто из высших чинов министерства не был так хорошо знаком с Милюковым, как Б.Э. Нольде, который во время войны не раз с ним виделся и не скрывал от министерства своих отношений с ним, хотя и не афишировал их.

Не могу не отметить любопытного инцидента чисто личного характера, происшедшего в нашем ведомстве в связи с приходом к власти Милюкова, а именно ухода, вполне добровольно и не дожидаясь отставки, Юрия Петровича Бахметева, нашего посла в Вашингтоне, который мотивировал свой шаг «монархическими чувствами», не позволявшими ему оставаться в ведомстве после Февральской революции. Между тем впоследствии мой дядя Н.В. Чарыков рассказал мне истинную причину ухода Ю.П. Бахметева. Дело в том, что П.Н. Милюков был профессором в Софийском университете в то время, когда мой дядя был русским посланником в Болгарии, и отношения нашей миссии с Милюковым были тогда вполне мирные. Потом дядю сменил Ю.П. Бахметев, который ввиду «революционности» Милюкова потребовал его высылки из Болгарии, что и было исполнено болгарским правительством.

Неудивительно, что, когда «революционер-эмигрант» превратился в министра иностранных дел, то есть в прямое начальство Бахметева, тот не стал дожидаться реванша со стороны Милюкова и придал своему уходу из министерства «принципиальный» характер. По странной случайности, на его место был назначен П.Н. Милюковым однофамилец его — Борис Александрович Бахметьев, по поводу чего у нас шутили «Бахметев Бахметьеву рознь», намекая на разную транскрипцию той же фамилии.

Ушёл, уже некоторое время спустя, и наш посланник в Стокгольме Неклюдов, но не по принципиальным причинам (он получил от Временного правительства служебное повышение в виде поста посла в Мадриде, который сначала принял, но потом от него отказался). По крайней мере тогда он не придавал своему уходу такого характера. Таким образом, по своей воле никто из наших послов и посланников за границей вследствие Февральской революции не ушёл в отставку. В частности, А.П. Извольский, бывший министр иностранных дел, занимавший тогда посольский пост в Париже, и С.Д. Сазонов, назначенный царским правительством в самом конце 1916 г. нашим послом в Лондон и оставленный на первых порах Милюковым в этом звании (Сазонов находился ещё в Петрограде в момент Февральской революции), продолжали оставаться на своих местах.

Одним словом, всюду «признанный» февральский переворот не рождал в нашем ведомстве никакой оппозиции. Наоборот, столько сделавшие для нового антантофильского направления нашей внешней политики Сазонов и Извольский, продолжая оставаться в составе нашей дипломатии после февральского переворота, давали понять иностранцам, в особенности же союзникам, что они одобряют происшедшую революцию.

Французское и английское посольства в лице Палеолога и Бьюкенена после некоторого перепуга в первые дни (по желанию этих посольств наше министерство, снесясь с военными властями, послало для их охраны и охраны других посольств и миссий воспитанников Пажеского корпуса — старший курс, как самый надёжный элемент) встретили весть о перевороте с нескрываемой радостью, считая, что с пришедшим переворотом опасность сепаратного мира с Германией окончательно рассеивается.

Со стороны остальных членов дипломатического корпуса, аккредитованного при царском дворе, я помню только один бестактный поступок, а именно португальского посланника, который, живя поблизости от Таврического дворца, вызвал по телефону Б.Э. Нольде (я в этот момент был в кабинете Нольде) и просил охранить его от «черни». Нольде вскипел и сказал ему — разговор происходил по-французски, — что не позволит оскорблять свой народ. Повесив телефонную трубку, он возмущённо обратился ко мне, передав содержание того, что ему говорил португальский представитель, называвший толпу, собравшуюся в Государственной думе, самыми отборными эпитетами и, по-видимому, не на шутку перепуганный. Нольде ядовито прибавил, что посланник, очевидно, никак не может представить себе революцию иначе, как «по португальскому образцу».

Вообще должен сказать, что Нольде отнёсся к происшедшему перевороту ещё более оптимистически, чем все остальные чиновники, и первая перемена в министерстве заключалась в том, что П.Н. Милюков, заменивший на посту министра Н.Н. Покровского, назначил своим товарищем барона Б.Э. Нольде на место уволенного в отставку А.А. Половцова, которому Нольде безуспешно пытался выхлопотать посольство в Мадриде или вообще какое-нибудь видное место за границей. А.А. Нератов остался на своём посту.

Когда я, только что узнав об этой новости, пришёл к Нольде в его кабинет директора II Департамента, он с весёлым смехом сказал мне: «Ну что же, будем служить республике!» Слово «республика» звучало самым резким диссонансом с общим отнюдь не республиканским настроением, и в устах автора манифеста Михаила Александровича (Б.Э. Нольде и В.Д. Набоков были теми двумя лицами, которые составили текст этого манифеста, и об участии в этом Нольде у нас в министерстве все знали) эти слова были крайне симптоматичны. Поскольку в тот момент манифест был у всех на уме, то я спросил, как понимать его слова о республике в связи с манифестом. Он на это ответил, также смеясь, что манифест — это слова, а республика — факт, указывая на повсеместное снятие царских гербов — двуглавого орла с имперской короной — и вообще всех эмблем монархии.