Чтение онлайн

Слава смотрит на меня секунду или две, прежде чем уголки его губ медленно ползут вверх.

— Я люблю готовить, Би, - проводит языком по губам, прихватывая маленькое стальное колечко. – Так что с этим проблем не будет. Но, в свою очередь, тоже должен тебя предупредить: когда я простужен и у меня заложен нос, я могу громко сопеть во сне. Очень громко.

— Оригинальный способ предупредить, что ты храпишь, - поджимаю губы, стараясь не смеяться.

— Ну, чисто технически, это не совсем храп… - Слава, как будто слегка смущенно, потирает штангу в брови.

Выглядит таким невероятно милым в эту минуту, что я невольно смеюсь - легко, свободно, как не смеялась уже очень давно.

— А у меня кривая перегородка в носу, так что я тоже довольно громко соплю, когда простужена, - признаюсь я. – И еще я иногда разговариваю во сне.

Слава прищуривается и в серебряных глазах сверкают чертики.

— Пока ты не слишком воодушевился, - тоже посмеиваюсь, - я не знаю ни одной гостайны и не в курсе, как Джордж Мартин собирается закончить «ПЛиО».

— Черт, - Дубровский изображает шуточное разочарование.

Мы снова замолкаем, глядя друг на друга.

Неловкий обмен шутками о сопении и кулинарных талантах – это… как будто первый шаг. Первый маленький, неуверенный шаг по хрупкому мосту через пропасть, которая еще утром казалась непреодолимой.

Мы синхронно не говорим о прошлом.

Мы говорим о будущем. О совместном будущем.

Слава выключает плиту. Вытирает руки бумажным полотенцем.

И идет ко мне. Медленно, не отрывая взгляда.

Останавливается совсем рядом. Так близко, что я чувствую запах его тела – с нотками морозной свежести геля для душа и чего-то еще, его собственного, уникального, кружащего мне голову.

Он протягивает руку, осторожно, почти невесомо, касаясь моей щеки. Убирает упавшую на лоб прядь волос. Его пальцы – просто произведение искусства, как и он сам – теплые и идеально шершавые. Я чуть-чуть по-кошачьи жмурюсь и потираюсь щекой, отпуская внутреннее напряжение на те самые три буквы.

И Дубровский, как будто чувствуя, моментально сгребает меня в охапку вместе с одеялом.

Прижимает к себе крепко-крепко, как будто боится, что я снова исчезну.

Целует. Не как раньше, без голода и ярости, но с такой нежностью и глубиной, как будто заново пробует меня на вкус.

Как будто пытается закрывает дверь между тем, что было – и тем, что сейчас.

Я обвиваю его шею, прижимаюсь еще ближе. Одеяло сползает с моего плеча, и Слава тихо усмехается мне в губы.

— Если ты под одеялом сейчас в том же виде, в котором я тебя оставил, Би, - его взгляд темнеет от желания, - то рискуешь остаться голодной. Очень голодной.

Я улыбаюсь сквозь поцелуй. Я не против. Совсем не против.

Но мой желудок снова издает предательский, громкий звук.

Слава отстраняется, вжимается лбом в мой лоб и смеется.

— Понял – не дурак. Сначала – ужин. Потом – все остальное.

Он подхватывает меня на руки и аккуратно усаживает на высокий барный стул у острова. Поправляет одеяло, подтягивая его до самого носа, так, что в темном окне я кажусь себе похожей на сову, но это абсолютно не смущает – наоборот, окончательно смахивает с нашего вечера остатки формальности.

Я сегодня точно королева, потому что единственное, что от меня требуется – сидеть и с щенячьим восторгом наблюдать, как Слава накрывает на стол: ставит передо мной тарелку с огромным рыбьим стейком, поливает сверху соком из дольки лимона, выкладывает щипцами салат. Получивший на тарелке натюрморт далек от ресторанной подачи, но я готова есть вот так всю жизнь.

— Вино будешь? – Открывает ящик, показывая довольно неплохую коллекцию бутылок.

— Белое, полусухое, - мурчу в ответ и, не в силах сдерживаться, прямо рукой отламываю хвостик от стейка, отправляя его в рот с восторженным урчанием.

Дубровский ставит передо мной красивый бокал на тонкой ножке, себе, подумав, наливает тоже, буквально на пару глотков. Я помню, что он рассказывал – алкоголь не любит не потому, что что-то там, а просто ему чисто технически не нравится вкус.

Мы едим. Молча. Но это абсолютно правильная тишина – уютная, интимная.

Мы наслаждаемся едой, вином и присутствием друг друга.

И это ощущается как возвращение домой после долгого, странного, одинокого путешествия.

— Би, - Слава делает глоток вина, хмурится и его голос снова становится напряженным. – Может, теперь расскажешь, от чего ты меня защищала. Господи, даже звучит странно, с учетом того, что моя обожаемая защитница в половину меня меньше по всем статьям.

Понимаю, что он намеренно разряжает обстановку перед явно непростым разговором, но внутри все равно натягивается.

Я не настолько наивна, чтобы всерьез верить, что обойдется без разговоров о прошлом. На его месте у меня был бы более чем длинный список «почему» и «зачем». Дубровский ведет себя как ангел, выбрав самую корректную формулировку, дающую мне широкий простор для ответа.

Но его вопрос все равно повисает в воздухе тяжелым неизбежным моментом истины.

И, конечно, мой ответ изменит все.

Я могу соврать – он, наверное, даже не станет ковыряться, по крайней мере – не сейчас.

Но врать ему я больше не хочу. Не могу – так точнее.

— Если что, - Слава явно чувствует мое напряжение, - можем поговорить об этом потом.

Боженька, чем я заслужила это чудо и даже не под Новый год?

В горле саднит от желания разреветься – исключительно счастливыми слезами.

— Все нормально. Я… - откашливаюсь, потому что голос предательски соскальзывает в шепот. – Нам нужно поговорить об этом сейчас.

Откладываю вилку. Смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Потом – на него.

Он сидит напротив, спокойный, выжидающий. Ни намека на давление, но в серебряных глазах – вопрос, тот самый, главный.

Я выдыхаю, собираясь с силами. Хватит недомолвок.

— Ты же помнишь, что у нас с Резником… напряженные отношения?

Слава кивает, морщится.

Мне неприятен не сам разговор, а то, что снова приходится окунуться в дерьмо того вечера.

Но я все равно рассказываю как есть – про разговр с Резником, про шантаж, про то, что он поставил меня перед выбором, хотя это фактически была тупиковая сиутация.