Чтение онлайн

— Китай с Японией далеко, — возразил Каменев.

— Вот-вот, все так думают…

— Идею эту они лелеют с прошлого века. Все как раз наоборот: пока ты на монголов оглядываешься, враг объединяется у тебя под носом, бандиты всех мастей создают новое грабительское государство — не скифам чета. А законопослушные граждане все выжидают, когда на Руси жить станет лучше. Вот тебе и современная модель сарматского распада.

Они вышли из машины, направились к зданию вокзала. Оба безошибочно вычисляли в сгущавшейся толчее карманников, бомжей, попрошаек, спекулянтов, валютчиков, цыган и дешевых проституток; огромная толпа беженцев из Средней Азии запрудила зал ожидания.

— И зачем сегодня на бомбу тратиться, Костя? Пусть приходят в Восточную Сибирь, в Москву, на Казанский вокзал, и живут себе — Россия их приход уже подготовила.

— Почему же так случилось, по-вашему? — разглядывая вокзальную публику, спросил Костя.

— Да ты ведь историк, тебе виднее… Скажи вот, сколько нужно времени, чтобы на этом вокзале порядок навести?.. Я тебе отвечу: пятнадцать минут, понял? Всем этим элементам, которых ты видишь, дать по ведру и швабре, по кисти да по банке с краской, и они придадут Казанским «воротам города» вполне гостеприимный вид. А не захотят трудом оправдать своего существования — придется заставить их это сделать. Да, Костенька, да. Потому что демократия — это, брат, не игрушка, это власть. Власть народа! А народ — это вот тот дядька, который сейчас покупает билет у спекулянта, вместо того, чтобы купить его в кассе; это вон та мамочка с детишками, которая сидит на цементном полу, вместо того, чтобы сидеть на скамеечке, которой нет. А не та блядь и не та гадалка, которая пьет из доверчивого народа кровь! Но стоит тебе вполне законно, в интересах народа пройтись дубинкой по спине того жирного мошенника, который зазывает бросить кубик «на удачу» (видишь? его шпана стережет), как поднимется целая кампания: «В Москве на Казанском вокзале попираются права человека!»

Это он — человек, понял? А не ты и не я!.. Причем никто не пытается оглянуться на страны, где демократия уже давно существует, представить себе подобную ситуацию в Хьюстоне или Франкфурте. Там это называлось бы защитой демократии, отстаиванием прав и свобод граждан. Здесь — наоборот. То же самое — и в масштабах страны. Ты спросил, почему так случилось? Я тебе отвечаю: потому что на сегодняшний день самая справедливая форма общественного самоуправления — демократия, а не игра в демократию… Финку в кармане носить нельзя, Костя. И пистолет тоже нельзя. Это называется: незаконное ношение оружия. Но кому нельзя-то? Законопослушным гражданам. А бандиту на закон плевать, потому что иначе он не был бы бандитом. И у него по пистолету и по финке в каждом кармане. Значит, против кого этот закон направлен? Правильно: против человека! На чью мельницу мы воду льем, играя в демократию?.. Ты думаешь, в Думе, в правительстве всего этого не понимают? Как бы не так! Но именно поэтому у нас и нет нормальных, демократических законов, кто их, паразитов, кормить станет, если преступников искоренят?.. Вот и идет игра: стараемся, мол, но не можем ничего сделать; боремся, но не можем побороть; издаем указы, а ослушники на местах их не выполняют. «В Кремле — театр, в правительстве — актеры», — сказал бы Шекспир. — Каменев говорил громко, незаметно для себя войдя в раж, и бурная речь его заставляла оборачиваться прохожих. — А мы с тобой, чтобы не портить их игры, должны сперва предупредить голосом, затем выстрелить в воздух, и уж если не помогло, в самом крайнем случае — по ногам. И, упаси Боже, бандита нечаянно пристрелить — на рапорта и объяснительные чернил не хватит! По условиям этой игры выгоднее получается на рожон не лезть. Ведь если меня, чего доброго, укокошат, моя семья по миру пойдет! Семью бандита соратники не оставят в беде — у них специальные фонды на то имеются. И в тюрьме бандит не пропадет. А попади я в тюрьму, сам знаешь, что там с нашим братом делают. Ну, задержу я его по всем правилам и инструкциям, с риском для собственной жизни и существования семьи, а суд его возьмет и оправдает, В законе ведь как? — от трех до десяти, от двух до пяти, как у Корнея Чуковского. То есть можно дать пять, а можно десять. Можно оштрафовать, а можно и расстрелять. Не догадываешься, для кого такой люфт оставлен, Историк?.. Судья тоже человек, ему жить надо, содержать семью и тех, кто ему возможность жить предоставляет путем принятия таких законов. Вот я его, матерого, скрутил, а через пару дней после суда иду по Тверской, а он — мне навстречу, улыбается: «Что, — говорит, — опер поганый, еще живешь? Ну, поживи, поживи, недолго осталось!» Только опер не дурак, видит, что все игра; важно лишь разобраться, кто во что играет и на какие ставки. — Они вышли на пахнущий креазотом и морозцем перрон, пошли к поезду. — Вот тебе и ответ на вопрос, почему они объединяются: потому что это выгодно главарю — государству. Бандиты сильные, организованные, богатые, они держат стадо в страхе, на них главная функция лежит — функция управления. При таком-то раскладе, конечно, выгодно, чтобы этот период Содома и Гоморры тянулся как можно дольше, чтобы их деятельность никакими законами не регламентировалась. Черепахе понятно, что при этом у руля должен стоять алкоголик с испитой мордой: стакан ему поднес — и делай, что хочешь. А чтобы народ не роптал, при дворе клоуна, шута держат, кото-рый время от времени пугает: вот я приду, порядок наведу, все страны назад в империю сколочу, всех объединю, а кто не захочет — к стенке поставлю. Все по ролям расписано! А народ подыгрывает: «Нет, нет, не надо, уж лучше пусть так будет! Пусть лучше свобода!..» Эх, игра, Историк! А суть ее в том и заключается, что ничего нового тебе Каменев не сказал, все это ты прекрасно сам знаешь и видишь, все видят, но все равно играют… Вчера одну пьесу ставили: «Самые мирные, самые счастливые, богатые и гуманные, самая справедливая власть и принципиальное руководство!», сегодня — другую: «Наконец-то демократия, гласность, гавкать можно, свободой — дыши не надышишься!..» И Каменев играет в ней вместе со всеми. А скажи ты Каменеву… А, да что там! Пошлю все на фиг, Историк! Давай-ка вот лучше выпьем на посошок… — Каменев достал из кармана плоскую бутылочку «Смирновской», отвинтил пробку. — Знаешь, за что я выпить хочу? За то, чтобы ты вернулся в Южанск, снял к едрене фене свои погоны и занялся историей государства Российского. Поищи в ней такой период, когда никто ни во что не играл, никто против своего же народа не объединялся и все были счастливы. Будь!..

Каменев приложился к «живой воде», а старший лейтенант Андреев смотрел на него и улыбался, заранее зная, что погон своих не снимет, потому что такого периода заведомо не найти, а историю сегодня можно двигать разве что в милиции.

Две недели проверок фонда «Прометей», болезнь жены, забота о доме превратили Илларионова в развалину. По крайней мере, так он себя чувствовал. Держался из последних сил, стараясь жить в масштабе сегодняшнего дня и даже часа, ни на минуту не заглядывая вперед, в безусловно черное завтра. Болели почки, он убеждал себя, что так и надо, так и должно быть в этом возрасте, и поскольку сделать все равно ничего нельзя, стало быть, нечего обращать на это внимания.

Он присматривался к неоднородному коллективу сотрудников фонда, отмечал среди них людей индифферентных и докучливых, циничных, трусливых и равнодушно-бесстрастных, каждым интересовался в кадровом отделе и пытался систематизировать их по какой-то своей, на чутье основанной градации. На удивленье, чутье еще не атрофировалось: в каждом отделе на десяток спецов приходилось по одному-два человека, казалось бы, не имевших отношения к его непосредственной деятельности. Хладнокровными и безразличными к проверке были нестарые еще офицеры запаса, наличие которых в таком фонде было не удивительно и не доказывало причастности «Прометея» к уголовщине. Но Илларионов знал подоплеку проверки, а потому отнесся к кадровому подбору с подозрением. Подобным делом он занимался лишь единожды, на заре своей следовательской молодости в Краснознаменном Дальневосточном. Тогда ему в опечатанную комнату совершенно необъяснимым образом подбросили здоровенную болотную гадюку — уведомление о возмездии. И все-таки, на исходе седьмого дня Илларионов нащупал тонюсенькую ниточку умышленных нарушений, скрытых тщательностью, позволяющей истолковывать их двояко: как оплошность и как естественную в условиях рынка операцию. Не испытывая склонности к ревизорской работе, Илларионов тем не менее принялся разматывать эту скользкую ниточку, боясь ошибиться, привлечь внимание, вспугнуть. К концу срока, истраченного на бухгалтерский ликбез, затяжелела, вдруг затрепыхалась в чуткой руке наживка.

— Выглядите вы, Алексей Иванович, неважно, — сказал ему Швец с сочувствием.

— Под Богом ходим, — ответил Швецу, к которому питал глубокое и искреннее уважение. — Это, Петр Иванович, оттого, что в молодости не допил, не догулял, приходится расплачиваться за то, что мало грешил — организм своего требует.

Петр засмеялся: не часто слышал от Илларионова остроты.

— Так что же за механизм они изобрели?

— Хм, изобретатели!.. — покачал головой Илларионов. — Уэповцы, поди, это за семечки принимают: и не они одни, и не только сегодня. Другое дело, что конспирация у них на высоте… В общем, образовались они в восемьдесят шестом. Общественный фонд, естественно, пошли денежки. Комсомольские, партийные, конверсионные — все вкладывали, кому отмыть хотелось, легализовать. И люди не скупились — цель-то благородная, давать, так сказать, огонь… Год-другой вкалывали, доверие зарабатывали, фирмой дорожили. Мало-помалу капиталец стал нарастать. Скупали ветхое жилье, ремонтировали и раздавали. Офицеры из ЗГВ и союзных республик косяком шли. Благотворительной деятельностью не гнушались — все чин чинарем, как и положено по уставу фонда. Потом прибыли растут, а отдача все мельче, все реже, скупее — расклад прихода-расхода очень интересный получается, без очков видно. К разгару великих перемен образовался солидный стартовый капитал… Это я в общих чертах, Петр Иванович, тут не без моих догадок, — все это надо экскаватором копать, а не саперной лопаткой. Но в целом вот какая картина наметилась. Стали они не только меценатствовать, но и в долг деньги давать, под приличные проценты. Сами понимаете — не нищим, а фирмам, которые умеют обращаться со льготными кредитами. Те, разумеется, кредиты, полученные от фонда, с завидной организованностью прокручивали, спекулировали своим, то есть чужим товаром — бензином, нефтью, цветметом — и получали прибыль. Скажем, покупает фирма бензин по стандартной цене, но расходовать его не спешит, а продает другой фирме по цене вдвое большей; вторая фирма сплавляет его третьей, разумеется, опять взвинтив цену… и так далее — по большо-ому кругу! Наконец, последняя фирма, увеличив сумму до беспредела, предлагает его купить… кому бы вы думали?

— Государству.

— Э-э, как бы не так! Государственные денежки счет любят. Они на виду. Не-ет, Петр Иванович! Первой фирме!.. Круг замыкается. Но у первых якобы денег нет на такую дорогую покупку, а тут посевная кампания на носу — что делать? И обращается эта первая фирма к государству, которое ей год назад этот бензин, кстати, и отпускало по государственной же цене, просит кредитов. Естественно, урожай собирать нужно, государство отказать в субсидиях на благородные цели не может. Хотя, как нетрудно догадаться, люди, от которых это зависит, сообразовываются и со своим интересом, они эту механику понимают прекрасно. А наш «Прометей» получает свои денежки обратно, плюс проценты за кредит. Но и это не все, конечно. Договариваясь с кредиторами, они заранее условились, что на несколько специально открытых счетов те перечислят дополнительные деньги — по профилю фонда, то есть на благотворительность…

Резкий звонок внутреннего телефона прервал рассказ Илларионова.

— Секунду, Алексей Иванович… Слушаю, Швец… Принесите немедленно!.. — Швец положил трубку. — Да, да?

— В расходных ордерах, конечно же, указывались меньшие суммы, а остальные… Остальные перекачивались через зарубежные структуры на счета в банках Запада и Востока. А поскольку фонд «Прометей» имеет тридцать шесть отделений по всей территории бывшего Союза, то суммы, сами понимаете, астрономические. Так что выделить необходимую валюту на нужды подпольной лаборатории они могли вполне даже незаметно. Но доказать все это нам, Петр Иванович, будет ох как трудно!..

В кабинет вошел дежурный с папкой.

— Разрешите? — подойдя к столу, протянул Швецу листок половинного формата.

Петр расписался, кивнул офицеру. Пробежав текст глазами, подошел к Илларионову и положил листок перед ним.

— Маленькая иллюстрация к предстоящим трудностям, — хмыкнул он.

Возвращаясь домой по морозной малолюдной улице, Илларионов думал о том, что кто-то наверняка знает о каждом шаге следствия. Но кто это может быть, как не один из членов бригады? Сергей Крильчук был на его совести — он сосватал его Швецу, стало быть, ему и отвечать. Понятно, что в руках людей, готовящих не иначе как переворот с применением психотропного оружия, парень раскололся, но что он мог знать? Членов бригады пофамильно — раз, цель расследования — два; Филонов, документы, Сотов, смерть Войтенко… А дальше? Дальше они, конечно, установили слежку за каждым, и вот теперь время от времени напоминают о себе знаками смерти. Совсем как та змея, которую подбросили ему в Спасске. И она все-таки укусила его! Слава Богу, все обошлось. Но сейчас… Сейчас змея была куда пострашнее, и тот, кто держит секретную бригаду под колпаком, не идет со штабом Дальневосточной мотострелковой дивизии ни в какое сравнение. Убийство Реусса — очередная веха на пути в неизвестность. То ли еще будет! И Отаров, и Реусс действовали по четкой программе, не иначе как скоординированной управленческими структурами на правительственном уровне. Полковник Реусс на прокуратуру, конечно, плевать хотел, и уж если самоликвидировался — значит, знал, что все равно не уйти от возмездия за провал. В его попытке перехода границы был свой плюс для следствия: тем самым Реусс подтвердил причастность афганской фирмы «Шерхан» к темным делам «Прометея». Через нее наверняка перечислялись деньги на счет Реусса в Кабульский банк, так же как на счет Отарова — в Стамбул: посредническая фирма «Фархад» обеспечивала поставки материалов для строительства городка бывших военных под Подольском (кстати, не мешало бы проверить, что это за «городок» в районе суперсекретной базы войск специального назначения ГРУ Генштаба ВС!). А ведь представительств «Прометея» — тридцать шесть, и таких, как Реусс и Отаров, вполне могло быть не по одному в каждом.

В работе бригады стала проявляться нервозность. За неверный шаг одного могли поплатиться все. Но даже сейчас, когда они выворачивались наизнанку, тень подозрения лежала на каждом — неизбежная тень в условиях работы под наблюдением противника. От сознания, что подозревают и его, Илларионова, может быть, даже больше, чем других, — из-за бесследно исчезнувшего Крильчука, — делалось муторно на душе. Илларионов чувствовал, как физически слабеет день ото дня. К вечеру, в самое продуктивное для него время, силы буквально вытекали из него, как жидкость из дырявого сосуда.